Зима в санатории была сезоном сельских работников. Люди помоложе не терялись: прокладывали в бору голубые лыжни, на ледовой озерной целине гоняли буера, иные ухитрялись и в мороз полюбезничать с приглянувшейся медсестрой. А те, что постарше, вели беседы о своих хозяйствах, просиживали стулья за телевизорами, за газетой или — чаще — бродили по расчищенным от снега дорожкам, не зная, куда себя деть. Директора совхозов и управляющие отделениями, председатели колхозов, инструктора и секретари райкомов — все они были уравнены здесь заслуженным званием отдыхающих, режимом дня и свободным от забот временем, которое, по правде-то сказать, жаль было тратить вот так, ни за понюшку табаку.
Шустров отдыхал в санатории пятый день. Впереди было много свободного времени, но, не успев вкусить отдыха в полную меру, он уже тяготился им. Врачи, помнившие его по прошлым санаторным сезонам (первый был еще в ту пору, когда он работал секретарем райкома комсомола), находили какие-то подозрительные перемены в его здоровье. Его бережно ощупывали и проверяли, произносили таинственные названия по-латыни, которые Шустров за ненадобностью пропускал мимо ушей. Сам он не чувствовал особых отклонений от нормы, но предписаниям врачей по старой привычке следовал аккуратно.
В прежние свои побывки в санатории Шустров обычно быстро сходился с двумя-тремя не очень шумными компаньонами, преимущественно постарше возрастом. Ему нравилось чувствовать себя накоротке с секретарями райкомов и директорами известных совхозов, нравилось наблюдать со стороны за людьми, сравнивать их друг с другом и с собой, думать о своем будущем, которое в такие минуты представлялось без единого облачка.
Сейчас было не то. Хотел он этого или не хотел — он отсчитывал дни… Второй, третий, пятый. А дальше что? А дальше опять Снегиревка, опять придет к нему Земчин или кто-нибудь другой, скажет: «Хотим послушать вас, Арсений Родионыч. Вопрос давно просится…» Пусть это будет не сразу, пусть через месяц, но от этого никуда не уйти, никуда не деться… Он переходил из дома в дом, прислушивался к разговорам, вставлял иногда слово. Он старался держаться бодро, не выглядеть безучастным, но порой с неприязнью чувствовал, будто напялена на него какая-то личина, — он даже физически ощущал ее в скованности лицевых мускулов, — и заставляет жить и видеть явления жизни не так, как все.
С неожиданной для себя радостью увидел он однажды быстро семенящего по аллее Гошу Амфиладова, Издали заметив друг друга, они бросились навстречу, словно сто лет не виделись, завосклицали:
— И ты здесь, Арсений!
— И ты, Гоша!
— Мы с тобой вот так, кажется, лбами и стукаемся — то там, то здесь. Неразлучные… Который день?
— Седьмой. А ты?
— Только что с поезда. Погоди… Седьмой, говоришь? Что-то не больно заметно. Похудел, что ли? — Гоша приятельски потянул за рукав Шустрова, вглядываясь в его лицо.
— Так, нездоровится, — ответил тот.
Амфиладов поселился в другом, отдаленном корпусе, но столоваться они решили вместе — в углу, под пальмой.
— А это место забронируем за Прихожиным, — сказал Гоша. — Завтра и он приезжает. Не слышал, поди?
Шустров пожал плечами, не зная, как встретить эту новость. Старая неприязнь к Прихожину напомнила ему о себе, и он уже жалел, что покинул занятый ранее стол. Какие вести привезет с собой Прихожин, о чем они будут толковать? Гошин торопливый говорок, быстрые его движения тоже временами досаждали ему.
Шустров крепился, а в общем-то всё, кажется, шло терпимо. Прихожин о делах «Сельхозтехники» не поминал, — разве лишь редко, вскользь, — держался просто, ел с аппетитом и много ходил на лыжах.
Но раз как-то, за ужином, мирный характер застольных бесед был неожиданно нарушен.
Стоял морозный и ясный лунный вечер. Шустров одиноко шел в столовую, прислушиваясь к скрипу снега под ногами гуляющих, — фигуры их неторопливо мелькали в аллеях, между черными стволами сосен.
В столовой было тихо, люди собирались исподволь. Шустров просматривал газету в ожидании официантки, когда пришел Гоша. Едва они приступили к ужину, в вестибюле шумно хлопнула входная дверь, слышно было — раздевалась, гоготала большая компания, и через минуту к столу подсел, принеся морозную свежесть, Прихожин. В тонких стеклах очков его блистают отблески ламп, тонкое лицо обветрено, и на лбу — капельки пота.
— Ну, погодка, скажу вам. Красота! — говорил он, обмахиваясь платком. — Не хотелось возвращаться — аж за озеро махнули… А ты что же, Арсений Родионыч? Почему с нами не поехал?
— Застрял в бильярдной, — ответил Шустров.
Намазав хлеб горчицей и круто посолив его, Прихожин стал нагонять сотрапезников. Потом заказал вторую порцию.
— Поправляться так поправляться… Вот что: пока погода благоприятствует — давайте-ка махнем завтра на лыжах к старинушке-крепости. Давно всё собираюсь… Ты как, Георгий?
— С удовольствием, — сказал Гоша.
— А тебя и спрашивать не буду, — взглянул Прихожин на Шустрова. — Вытащу, и всё!
— Сам пойду, Алексей Константиныч, без буксира.
