— Больно ты ходишь, как я погляжу… Нет, верно, Георгий Осипыч, давай-ка возьмемся за него как следует. Ты только посмотри: ходит — руки в боки, этаким павлином, а смотрит так, точно я ему десятку должен.
Сказано было несердито, дружески, и Шустров, может быть, не обиделся бы, но обращение Прихожина к Амфиладову и еще больше — ответная улыбка Гоши задели его самолюбие.
— Каков есть, — коротко и как будто с вызовом сказал он.
— Плохо — «каков есть», — принял вызов Прихожин. — Ломать себя надо, Арсений Родионыч. Не такие у нас с тобой года, чтобы номенклатурным брюшком обрастать.
Уголок губ у Шустрова вздернулся:
— Это неостроумно, Алексей Константиныч. При чем тут брюшко? Где ты его заметил?
— А ты в переносном смысле понимай!.. Впрочем, не приглядывался — может, и в натуре появилось.
— В самом деле, Арсений, — сказал Гоша. — Побольше движения, побольше общения с людьми тебе не повредит. Ведь, ей-богу же, старые мы с тобой друзья, и сколько знаю тебя — всегда ты какой-то натянутый, отчужденный.
— Видал? — вскинул руку с вилкой Прихожин.
Еще можно было свести всё к шутке, уклониться от намечавшегося спора, и Шустров подумал об этом. Но в последних словах Прихожина ему послышались нотки начальнического наставления, а реплика Амфиладова показалась недружественной. И он сказал, пытаясь держаться независимо и вместе с тем с намеренной обидчивостью в голосе:
— Каждый имеет право быть самим собой.
— Будь собой, пожалуйста, на здоровье, — Прихожин переглянулся с Амфиладовым. — Никто тебя этого права не лишает. Разговор о другом… Все мы люди, Арсений Родионыч, и все неодинаковые, разные. Но живем-то сообща, в человеческом коллективе. И работаем, и отдыхаем, и мыслями делимся — сообща… А ты, право слово, вроде Робинзона: сидишь на своем иллюзорном островке — сам себе правитель, сам себе народ.
— Насчет иллюзий — это верно: старый твой грешок, Арсений, — сказал Амфиладов. — Помнишь: «кому что на роду написано», «вожаки и ведомые»? Но тут вот еще что важно. Одно дело быть самим собой, другое — самому в себе замкнуться. Руководителю это совсем уж непростительно. От людей оторвется такой и думает, что он пуп земли — «что хочу, то и ворочу».
— Ну-ну, давайте, наваливайтесь, — принужденно и неуступчиво улыбнулся Шустров.
— А ты мотай на ус, — сказал Прихожин (теперь начальнические нотки явственно слышались Шустрову в его голосе, и смысл их определялся точно: «Знай край, да не падай!»). — Насчет «что хочу, то и ворочу» — это верно Георгий говорит… Не знаю, читали ли, а любопытная статья в этом роде была на днях в «Правде». «Миллион за ошибку», кажется. О нашем брате, кстати, директоре совхоза. Вроде бы и молодец, и энергичный, а вот так — ни с кем не советовался, сам себе был и судья и начальник. Строил что хотел, продавал, покупал что хотел, ну и, конечно, до нитки довел совхоз и сам в трубу вылетел.
Выбирая косточки из стакана с компотом, Амфиладов заметил:
— Зачем далеко за примером ходить? Возьмите вашего Ильясова: тоже наворотил, дай бог. А сколько предупреждали!
— Не понимаю, при чем тут я, — сказал хмуро Шустров. Сравнение с Ильясовым и с каким-то непутевым директором показалось ему обидным, незаслуженным. — Миллионы я не транжирил, ущерба, кажется, никому не нанес.
— Необязательно на миллионы считать, Арсений Родионыч; и на рубли полезно, — брякнул вилкой Прихожин. — Не здесь будь сказано, но уж, коли на то пошло, приведу тебе простой примерчик. Прикинь хотя бы, сколько ты времени ухлопал на автоколонну, у других его отнял? Да на рубли переведи…
Шустров сдвинул локтем посуду, закурил. Вспомнились разговоры на эту тему с Бересневым, с Лесохановым, собственные раздумья.
— Я не виноват, что хорошее дело не получило поддержки, — сказал он, избегая покаяний. — К тому же идея была не моя.
— Чья идея — неважно. Ты сам шариками работай…
— …И посмотрел бы я, как вы с нашими людьми вздумали бы поворотить, — говорил, не слушая Прихожина, Шустров. — Поработали бы!
— Вот-вот. Скажи спасибо коллективу, Андрею Михалычу: вовремя подправляют.
— Возможно… И, кстати, с коллективом у меня особых конфликтов не было и нет.
— Еще бы!.. Ведь без конфликтов иной раз и жить удобней!..
Со всех столиков люди прислушивались к их спору. Кто-то задорно выкрикнул:
— Так, так, парку наддайте! Погорячей!
— Довольно, друзья, а то штрафовать буду, — спохватился Амфиладов. — Алексей Константиныч, ты совсем отстал. И ты, Арсений: кефир на столе, а он за папиросу!
Поужинав, они одновременно вышли из столовой, медленно двинулись по аллее. Ветви сосен царапали луну, резкие тени ложились на дорогу, а в лесу голубыми полянами лежал снег. Гоша вполголоса рассказывал что-то из городской жизни, но разговор не получался, и все чувствовали это.
А наутро всё, кажется, вошло в норму. Сразу после завтрака Прихожин, как ни в чем не бывало, обхватил Шустрова:
— Никуда не пущу! В лес, к крепости!
И Шустров не артачился, о вчерашнем споре не напоминал. Сдержанно, немногословно, твердо держался он, когда получали лыжи, шли к исходной позиции, закрепляли ремни.
