В машине сидели знакомая Тугаеву сотрудница районной газеты и девушка в легком платочке на голове и в ярком малиновом пальто. Никто, кроме Бродовой и сотрудницы газеты, бывшей учительницы из Гор, не знал, что это была Валя Ковылева, приезжавшая в Березово по своим делам. Павлуша, шофёр, копался в моторе. Незавязанные наушники его шапки трепыхались, как крылья птицы на взлете. Рядом, с планшеткой в руках, стоял инструктор райкома, чернобровый парень из демобилизованных, которого Тугаев знал только по имени: Вася.
Пришла Бродова, плотная круглолицая женщина в кубанке, а Павлуша всё что-то прощупывал в моторе.
— Что у тебя там? — спросила Бродова.
— Зажигание хандрит, Анна Петровна.
— Где же ты был раньше?
— И раньше здесь был, — с бездумной лихостью отозвался Павлуша. — Старушку-то в ремонт сдавать пора. Доездимся!
Ничего не ответив, Бродова полезла на переднее сиденье. Расселись и остальные. Невысокого и узкоплечего Тугаева сжали так, что трудно было шевельнуться, и всё равно места не хватило: Вале пришлось сидеть бочком, у самой двери.
Павлуша включил мотор, но, прежде чем ехать, оглянулся, сказал неодобрительно:
— Перегруз. На одну нештатную единицу.
— Не первый раз, — сказала Бродова. — До Отрады дотянем, а там Вася сойдет.
— Я могу выйти, — смутилась Валя и нерешительно подалась вперед, но Бродова остановила ее и коснулась плеча Павлуши:
— Трогай!
«Победа» развернулась и, набирая скорость, выехала на моторнинское шоссе. В ветровом стекле, приближаясь, развертываясь вширь, поплыли холмы, леса. Линия горизонта то подскакивала к верхней кромке стекла, то вдруг стремительно падала под колеса.
Дорога всегда молодила Тугаева. Грунтовая, изрытая колеями; асфальтированная, глаже скатерти летящая навстречу; стиснутая сугробами или поросшая травой полевая, — она волновала его необозримостью земной жизни. Толпятся и уходят прочь перелески, рябят в глазах сахарные головы столбушек, натыканные по обочинам на скатах, блеснет озеро в малахитовой чаше холмов, встречный ветер кинет в лицо пригоршню лесных ароматов, а она всё бежит и бежит в загоризонтные дали. Сколько впереди незнакомых пространств, сколько людей, с которыми хотелось бы встретиться!
Подъем. Павлуша переключает скорость. Стучат шестерни, подвывает мотор, дорожных спутников отбрасывает назад. Они смотрят по сторонам, говорят о своем, и Тугаев узнает новости, напоминающие ему о непрерывности людских дел. Какой-то Головин из совхоза «Отрада» обязался откормить четыре сотни свиней, а механизатор Никитенко вывез на свой участок все компосты… В глубине березовского пейзажа, прихваченной сиреневой легкостью, показываются поселки, издали без признаков движения и безмолвные, словно нарисованные на полотне. Где-то там Головин трудится на ферме или, может быть, вышел подышать свежим воздухом и вот сейчас глядит, как блеснула на горизонте машина, не ведая, что сидящие в ней люди поминают его добрым словом. Вон взбирается на горушку трактор с прицепом, водитель перегнулся с сиденья, смотрит под гусеницы. Не этот ли Никитенко?
Спуск. Шуршат, нагоняя друг друга, колеса. По задку машины непрерывно и дробно стучит взвихренный движением гравий; треск его напоминает электрические разряды. А дорога бежит всё дальше; другая, чуть у́же, пересекает ее. На белом столбе торчат стрелки-указатели. «Быстрый Ручей. 18
— Хорошие у вас названия, — говорит он, ни к кому особенно не обращаясь. — Отрада, Быстрый Ручей… И ваше тоже отличное, — улыбается он Вале, узнав в пути, откуда она. — Горы! Приятно жить и работать в таких местах…
Из приличия Валя тоже улыбается, но ей кажется, что в очках лектора какие-то холодные искорки посмеиваются над нею. «Живи да работай!» — слышит она голос Лопатина и молча опускает голову.
— Названия хорошие, верно, — поворачивается Бродова, и круглое лицо ее, обветренное, с нестираемыми складками в уголках губ, становится на миг ребячливым. Но уже в следующую секунду изменившийся, озабоченный взгляд ее останавливается на инструкторе: — В «Ручье», Вася, у нас сколько вывезли?
Сдвинув брови в одну черную полосу, Вася задумывается:
— Вместе с компостами что-то тонн пятьсот.
— Пятьсот шестьдесят, — уточняет сотрудница газеты.
— Плохо. Надо Можаева подкрутить. У них под одну кукурузу надо восемьсот вывезти.
— А то еще Грязи есть, — мельком взглянув на Тугаева, говорит Павлуша. — Чем плохо?
— Грязи тоже у меня, — вставляет Вася. — Там с надоями нынче выправились: с плюсом идут.
— А у вас какие надои? — обращается Тугаев к Вале. Ему не столько хочется узнать, какие в Горах надои (сведения об этом припасены у него в достатке), сколько втянуть в общую беседу эту держащуюся особняком девушку.
Рассеянно смотревшая на Тугаева, Валя переводит взгляд за окно, как будто вопрос обращен не к ней.
— Вы не доярка?
— Нет, — поспешно отвечает Валя, и Тугаев чувствует почему-то, что вопрос его бестактен, сам смущается и умолкает.
