Свидетель полностью

Мне очень нравилась история про освобождение Константинополя от Идолища поганого, где всё сказочно, а в итоге Илья Муромец допивает за каликами своё же пиво. Теперь он лёг навсегда в Антониевой пещере Киево-Печерской лавры. В его теле ковырялись археологи и, не разгадав ничего, только добавили туману.

Оттого я заехал в Карачарово. Так вот, на узкой улочке стоял кривоватый дом с мемориальной доской. К нам вышел пузатый и весёлый хозяин. Хозяин сокрушался, что, когда делали газовое отопление, сломали печь. Он решил сложить её заново, видимо, чтобы лежать по завету предков.

Была у хозяина мечта – сидеть на печи и принимать от туристов живительную воду. Это толстый человек, весёлый и жизнерадостный. Работал он где-то на ненужной работе и больше любил попариться. Баньку, кстати, что стояла через дорогу, ближе к Клязьме, сложил сам. Была у него своя правда.

Потом он показал фотографию предков. Старик с котом сурово смотрел в объектив. На старике была фуражка с высоким околышем. Старуха печально глядела в сторону.

Эти старики были похожи на немецких крестьян, которых я видел на фотографиях Августа Зандера. Был такой кёльнский фотограф – на его фотографиях крестьяне стояли во фраках на борозде, в тех фраках, которые они надевали только на свадьбы и похороны. Этих крестьян и их фраков уже нет, их всех смело время, они легли в свои пашни под английскими бомбами, их, переодетых в лягушачью форму, вморозило в подмосковную землю. А вот взгляд у них был такой же, как у муромских старика и старухи.

Мы говорили об исторической личности, то есть о том, что, судя по костям, Илья Муромец действительно долго болел в детстве – что-то с позвоночником у него было. Но вот предсказание калик о том, что он не умрёт в бою, не сбылось. Сунули ему в грудь какое-то боевое железо. И стал он героем двух стран: одной – независимой, а другой – незалежной.

Причём никто не знал, где настоящий Илья Муромец, где придуманный, где он из былины, а где – с лубка. Приходилось признать, что все настоящие. На выезде из города стоял бронепоезд «Илья Муромец», вернее, какая-то его часть. И было известно, что местный народ, разъезжавший на нём, намолотил немало басурман. И даже спалил один такой же германский бронепоезд. Так они стали сочетаться по-новому – Илья Муромец и огнедышащий дракон, современное чудо-юдо.

Впрочем, в воздухе носилось предчувствие беды – и правда, скоро отца Луку выслали из России.

Вернее, не впустили обратно после побывки в итальянском доме. Поговаривали, что кто-то боялся, что отца Луку назначат епископом огромной территории к северо-востоку от столицы.

Но я думаю, всё было проще. Лука раздавал лекарства для больных гемофилией. Я видел много этих печальных людей и много разговаривал с ними. В указанные дни они выстраивались в очередь к миссии. Некоторые приезжали из ближних городов, а кто-то – из дальних, за Окой. Отец Лука раздавал лекарства бесплатно – отец его был крупным фармацевтом. Но наверняка было много людей, не в пример весёлых, которым эта бесплатная раздача не нравилась.

Но тогда ещё всё было по-старому.

И молодёжь была интересна моему приятелю, – он познакомился с какой-то новой несовершеннолетней прихожанкой, начал, по своему обыкновению, с ней толкаться и возиться. Но та, однако, оказалась боевой и в результате возни поцарапала его и покусала, а удовлетворения не обеспечила. Однако спустя некоторое время, когда мы снова попали в ту же местность, оказалось, что какой-то яд попал в кровь прихожанки и она воспылала любовью к пришельцу – со всей силой несовершеннолетних чувств. Она пригласила нас на дачу, и оказалось, что там уже накрыт стол, суетится мать с бабушкой. Отец, в милицейском кителе, вышел знакомиться и радостно сообщил, что в доме двадцать стволов нарезного оружия.

Сейчас, думал я, сейчас родители выбегут из комнаты и благословят моего приятеля с боевитой прихожанкой, как в чеховском рассказе – портретом писателя Лажечникова. Оказалось, кстати, что милицейский человек держал в доме дюжину ружей.

С приятелем моим, впрочем, всё обошлось – ему только подарили козлиную шкуру. Хотя, может, это был намёк.

Моё же дело было писать, но я писал почему-то о прошлом путешествии, долгом и странном, – в тысячах километров от заснеженных домиков на окраине областного города, в горах райского полуострова.

Мы съездили к одной местной церкви, которую я чрезвычайно любил. Был я там много – страшно подумать сколько – лет назад. Приятель мой посадил к себе в машину другую прихожанку отца Луки, негритянку из Анголы, и плотоядно смотрел на неё, вместо того чтобы смотреть на дорогу. Однако негритянка оказалась многодетной супругой какого-то пуэрториканца. География сошла с ума – африканка жила посредине России, пуэрториканец – в Америке, а я трясся в чужом джипе по ледяному полю.

Негритянка прыгала на переднем сиденье, взмахивая ворохом своих тонкоплетёных косичек.