Свидетель полностью

Но лейтмотивом моего повествования стала история о католиках, и пение в ней лишь вставной эпизод, в котором движение музыки есть движение человека в пространстве, движение времён мимо окон и дверей.

Голос католических миссионеров возвращал меня к реальности.

– Шестьдесят вторая! – восклицал монах.

Это была страница в песеннике, которую нужно было открыть, чтобы те, кто не знал текста, могли петь хором.

– Чтобы хорошо петь, нужно замолчать, – сказал, нечаянно проговорившись, погружённый в свои мысли мой сосед-богослов.

В этой фразе было нечто от китайской мудрости, вроде рассуждения о хлопке одной ладонью. Европеец бы сказал «сперва замолчать». Была в моей жизни намертво запомнившаяся история про хлопок одной ладонью. Рассказывал её, кажется, Джилас.

После Второй мировой войны в Югославии, как и во многих странах востока Европы, были часты парады. Даты были общими: весенние – Первого мая, осенние – Седьмого ноября. Одна дата была различной – день освобождения, независимости или первого шага в социализм. И вот в день парада инвалидов сажали на трибунах рядом, и однорукие аплодировали шествию. Они хлопали своей единственной ладонью о единственную ладонь соседа.

– И хрен вам, вот она, правда, – шептал я в пустое пространство перед собой, – хрен вам, – говорил я неизвестно кому, отрицая неизвестно что, и слёзы закипали у меня в глазах от таких мыслей.

Но вернёмся к итальянцам. Немаловажно, что это была итальянская община, и именно с гитарой. Нравы были вольные. Пили много, но однажды в ночном коридоре один итальянец дал пощёчину пьяной русской девчонке. Разозлила его нетвёрдая девичья походка.

– Рuttana! – кричал он вдогон.

Выходило, впрочем, putacca – может, это был диалект – я не знаю.

Сильно возмущён был итальянец, а зря. Нечего было возмущаться. Житейское было дело – прихожане всегда грешны. Сам-то он понимал толк в жизни, несмотря на то что был монахом и ложился рано – видимо, в соответствии со своим монашеским уставом.

Одна барышня, зашедшая к нам в гости, говорила:

– А-а, это к вам Карина заходила? Важно, спит ли она сегодня с итальянцем, потому что если нет – это хорошо, а если да – плохо. Дело в том, что итальянец живёт точно над вами, и если они вместе, то она лежит рядом и переводит ему все наши разговоры. Слышимость, знаете ли, – тонкие перекрытия…

Наша гостья была, надо сказать, девушкой необычной, знавшей латынь и несколько лет учившейся в тех местах, о которых так много писал Карамзин в своих письмах.

Жила она в Москве в какой-то католической церкви и однажды звонила мне оттуда, разглядывая с ложа во время разговора алтарь и скорбно заломленные руки статуй. По католическому телефону слышно было плохо, хотя разговоры были вполне богоугодные.

А после общинного пения я гулял по тропинке вместе с богословом. Я спокойно беседовал с ним, отстранённым и тихим.

– Владимир Александрович, – предлагал я, – а не провести ли нам время в богоугодных беседах?

Мы говорили о евхаристии, совершаемой инославным священником, и постановлении Синода от 16 декабря 1969 года. Очень странные богословские вопросы обсуждали мы тогда, забираясь в такие дебри, что и не снились Арамису с его толкованием одного места из Блаженного Августина.

Ещё я рассказывал ему про то, как мне недостаёт чётких формул марксизма, его понятного и вместе с тем мистического языка.

Думал я при этом о старости, это был образ поэтический, не страшный.

Думал о том, как я всё забыл – все языки и названия.

Звуки чужой речи снова превратились в шарады. Французские склонения путались с немецкими. Стучало по ним английское интернациональное слово. Это был невнятный шорох языка, похожий на шорох эфира. Хрип иноземных дикторов, отъединённых от слушателя бесконечными воздушными путями.

А сидя в зимнем пансионате и ожидая возвращения моих приятелей, я читал Карамзина. Русский путешественник двигался в западном направлении, а я примерял на себя его судьбу. В западном направлении я уже перемещался достаточно; раньше, в прежней жизни, двигался на восток, а теперь приглядывался к южной стороне.

Лотман писал как-то, что в древности путешествие было или паломничеством, или антипаломничеством. То есть можно было двигаться либо в грешное место, либо в святое, а просто так путешествовать было нельзя. Поедешь в святое место – просветлеешь, спустишься в земную дыру – потеряешь спокойствие душевное.

Святость жила на юге, у Афона, рядом с византийскими и палестинскими святынями. Дурное лежало на закате. Двинешься к восходу – приобщишься к добру, отправишься за солнцем – спустишься в ад.

Пересказ тянулся, длился, как мои бестолковые путешествия. Оставалось непонятным, к какому типу земель отнести Север, утыканный вросшими в камни, озера и леса монастырями. Система координат имела плавающий ноль и плавающую запятую.

Путешественник у Карамзина лишён изумления. Он всё знает наперёд – из книг, картин и театральных постановок. Была и у меня такая же история: несколько лет я писал роман, в котором были страны, которых я не видел, – а как посетил, так не изменил в тексте ни буквы.