Свидетель полностью

Мешок надо перекинуть кому-то на борт, и механик торопился, а я, в силу врождённого любопытства, постоянно приставал к капитану, чтобы он рассказывал мне Занимательные Истории. А он и рад был поговорить.

Был капитан, кстати, мал ростом, цветом лица похож на кирпич, с носом, торчащим, как сучок, из-под огромной фуражки. Он рассказывал, а я записывал.

– А потом, когда меня перевели в Беломорск, я другое видал, – говорит он. – Иду по набережной, вижу – офицер, в юбке, сапогах, с погонами-от… Поглядел – вижу борода-от здесь и усики над верхней губой, прада маленьки-от. Ну дак я прошёл, честь одал, а смотрю, маленька сама-от, но не карлица. Карлиц я тоже видал…

Что-то важное означала эта встреча с бородатой женщиной в жизни моего собеседника, неспроста повторял он, а дак она, офицер, и погоны таки, капитански, дослужилась, значит…

Была особая прелесть в моём капитане – не нужен был ему мой отклик, а дак нужна лишь улыбка да согласное кивание.

Прелестен был также его странный, не похожий ни на что говор. И я записывал эти рассказы и этот говор, потому что важнее этого ничего тогда для меня не было.

Ещё капитан говорил, что мы везём Секретный Вентиль.

– А допуск в погранзону-то у тебя есть? – спрашивал меня капитан.

– Не-е-ет… – жалобно отвечал я.

– Не беда. Ты будешь числиться у нас судовым оборудованием.

Впрочем, чаще всего капитан был хмур. На рассвете ему нужно было выгрузить наш оборонный Вентиль. Малое судно, квохча, как курица, стало рыскать вдоль берега, выискивая зерно-пристань.

С берега просигналили, и капитан облегчённо вздохнул. Мы подошли как положено и сделали выброску.

На секретном причале томился солдат восточной национальности. Одет он был в мокрую шинель с чёрными погонами. Погоны светились большой буквой «Ф».

– Што, салага, стоишь! – невопросительно крикнул ему механик и ловко спрыгнул на причал.

Оказалось, однако, что причал – только видимость, поскольку механик по колено ушёл в серую глиняную жижу. Ругаясь, он полез обратно. Завыла лебёдка, схватив клювом ящик с Секретным Вентилем, поднатужилась, но всё же не удержала его. Ящик гулко хлопнул о кузов подогнанного к катеру грузовика. Стенка зелёного ящика отскочила, обнажив нежный лак спального гарнитура.

Капитан мой сплюнул, а я пошёл вниз, чтобы не слышать набухающий в горлах крик.

Малое судно вползло в Беломоро-Балтийский канал, раздвигая его узкие берега, большой рыбиной плескаясь в шлюзах.

Но вот мы пропрыгали по всем ступеням Повенецкой лестницы и очутились в Онежском озере.

По правому борту показалась серебристая громада. Это был собор Трансфигурации, стояла за ним церковь Интерсепшена, и храм Нативити, а также прочие деревянные постройки. Николай Тауматургус покровительствовал нам.

Малое судно выкатывалось на простор озера.

Водяной сильный ветер, называемый онего, ударил мне в лицо. Внезапно хмурая серость окружила малое судно.

Капитан, напряжённо всматриваясь и вертя головой, сбавил ход и стал медленно пробираться в тумане, подавая звуковой сигнал.

Казалось, он сам гукал из рулевой рубки, как старый филин.

Наконец туман кончился.

Впереди был Петрозаводск. Центр его зарос послевоенным ампиром, здание вокзала венчал социалистический шпиль со звездой в капустных листьях. Вокзал этот был совершенно развалившийся, пустой, на ремонте.

Я поселился рядом с ним и в первый же вечер оказался втянут в странный спор. К старику-хозяину пришёл его сверстник, и они стали спорить, кому хуже жилось во время войны. Хозяин сидел в немецком лагере, а гость – в финском. По всему выходило, что у финнов было сидеть хуже.

Днями я бесцельно бродил по городу и нашёл на улице Антикайненна загадочный магазин «Спецпринадлежности». Было воскресенье, и купить спецпринадлежность не удалось.

Надписи тут делались на двух языках – русском и карельском. Оттого продукты в моём доме были обозначены как Ruokatavaraa. Повсюду стояли синие (с белыми буквами) аккуратные щиты. На них написано: «Здесь переходят дорогу невоспитанные люди». Дорожки к этим щитам были прилежно заасфальтированы и обрывались на проезжей части.

Пошёл я и на базар, где ташкентцы с плоскими лицами продавали арбузы. Они резали их на части – в зависимости от состоятельности покупателя. Арбуз в те времена был дорог, и особенно дорог на Севере.

Тогда я вспомнил губастого аквариумиста, его магическое заклинание «по пятифану…», купил кусок за пять рублей, тут же сел на камешек и стал есть. Сразу же ко мне слетелись голуби и стали склёвывать за мной арбузные семечки.

Я обдумывал большие буквы, предметы с больших букв, Жизнь с большой буквы, которую нужно прожить так, чтобы…

Уж давно я сплёвывал голубям семечки, разглядывая восточный народ на северном рынке, а потом помыл липкие арбузные руки в действующей модели водопада Кивач в одну одиннадцатую натуральной величины.

Многому я был свидетелем.