Свидетель полностью

А старики говорили о чём-то на своём птичьем языке, вспоминали убитых. Были у них, во множестве, свои убитые. Говорили старики о том, что через год будет очередной юбилей и дадут им новые медали, а может, прибавят к пенсии.

«Заградотряд, вот оно что, они засядут в лесочке с пулемётами, а к пенсии им действительно прибавят, теперь все равны, и убитые есть и у них, на выцветшем мундире две ленточки за ранения – золотая и красная, значит два ранения, и одно – тяжёлое», – думал я, продолжая перебирать фотокарточки.

Старики были неузнаваемы, их лица стали другими, лица мальчишек остались только на бумаге в виде брома и серебра, хотя на бумаге был только след, а те мальчишки остались на войне, с войны пришли совсем другие люди. Им сказали больше не ловить дезертиров и сколачивать в колонны отступающих, а залечь в лесочке, они и залегли, а потом стреляли в кого-нибудь, ведь на войне всегда найдётся в кого пострелять.

Я наслушался разных стариков и знал, что с этими всё было непросто: они были бывшими пограничниками и их послали ловить дезертиров, никаких штрафных рот; навстречу им брели измученные люди и безропотно останавливались.

А потом пришли немцы, и бывших пограничников осталось двое, а тех – пятеро, а товарищи их остались обниматься с травой в степи.

Потому что, когда стреляешь в одну сторону, тут не до различий.

Катился под веселье телевизора праздник, чокался я со стариками, и, когда они наклонялись уцепить немудрёную закуску, звенели их стариковские медали. Не знал я – судить ли их, потому что не знал ничего об их военной судьбе, а расспрашивать было бессмысленно, ибо один старик не слушал другого, оба они были дряхлыми, погружёнными в иные, чужие заботы о будущей медали, до которой надо дожить, о пенсии, которая не покрывает расходы. Про убитых они перестали говорить, говорить про убитых – значит говорить о недалёком своём уходе, о скорой встрече со своими вечно молодыми товарищами.

Вот о медалях – другое дело.

И о дачном участке можно, и о голубях, что хозяин мой кормил поутру, и о соседском коте, что живёт этажом ниже и пугает голубей.

Это – хороший разговор.

Я продолжал пить со стариками, хотя, собственно, пили они по-птичьи, тычась в рюмки, будто стуча в них клювами. Я пил и представлял, как окапывается батальон, как мальчишки с неснятыми петлицами пограничных войск занимают позицию, как стекает приволжский песок с их сапёрных лопаток и как прикидывает командир сектора работы пулемётчиков.

Ещё я представлял, как они вступают в бой – бой с немцами, бой не со своими, потому что жидкую цепь контратаки в степи выкосят быстро, да и так, в обороне, тоже быстро всех перебьют. И заградотряд превращается в обычную часть и ложится под гусеницы танков наравне с другими. А мёртвые одинаковы, и те, в рваных ватниках, ничем не отличаются от этих. Мёртвые в болотных шинелях, впрочем, тоже не отличаются от мёртвых в ватниках. Бой кончается, мёртвые остаются жить в бывших окопах. Там они и поныне – под Новгородом, Киевом, в Карелии. Они до сих пор не похоронены, а стало быть, живут, квартируют в своих оплывших и засыпанных домах – там, где они успели их отрыть. Они там живут, и никому до них нет дела.

Мёртвые сраму не имут.

Они одинаковы, а различны только живые. Что потом делал мой старик, я не знал, да и не хотел знать. Кажется, его взяли в танкисты. Я, по сути, мало отличался от него.

Музыка из телевизора неслась та, что надо, – протяжная и заунывная, а слова вместе с ней – тоже под стать, про то, что дружок неживой лежит, про то, что будет, если в землю придётся лечь, но что это будет только раз.

В моей стране только беда бывает общим прошлым.

Несмотря на возраст и опыт, чины и звания, вину и боль, мы со стариками имели общее прошлое, протяжное и страшное, как военные песни.

Неожиданно стал я участником многодневной встречи старых друзей.

Мы, всего четверо, ездили друг к другу в гости – в пустые квартиры.

Была с нами женщина – изящная, стройная, и элегантная одежда подчёркивала её красоту.

Был и ещё один человек. Я заметил, как тяжело с ним – будто тягостное напряжение возникало между нами. Я напрягался, придумывал на ходу какие-то побасёнки, чтобы поддержать разговор, искал объяснение в том, что он видит во мне конкурента, – но какой я был ему конкурент?

Недосыпание мучило меня, сон был беспокойным и – в чужих квартирах. От недосыпания спасало обильное питание, немного непривычное. Слова эти похожи на цитату из истории болезни.

Да так и было – какая-то неизвестная науке весенняя болезнь трепала меня.

Я смотрел на стол и понимал, что то, что находится на нём, год кормило бы моего старика. Я думал о том, должен ли я испытывать стыд по этому поводу, искал его в себе, но не находил.

Мы были похожи на школьников, решивших отпраздновать свой выпуск. Эти школьники схватили деньги и пустились в погоню за известными им жизненными благами. Не беда, что эти блага были больше похожи на фантики и обёртки от неизвестных настоящих благ, главное было в том, что наши девушки были прекрасны, хотя за это время успели стать чужими жёнами.