Свидетель полностью

Этим начинающимся днём мне снова нужно было уехать на неделю, а когда я вернулся, то не обнаружил своей подчинённой. Даже кресло её куда-то делось из моей комнаты.

Я суеверно не стал расспрашивать о девушке Иткина – какое мне, в конце концов, дело до её странной жизни и странных желаний?

Зато спустя несколько дней по возвращении я неожиданно попал на собрание кавказских людей.

Попал я туда не случайно, надо мне было отвезти важные бумаги и убедить одного из этих людей их подписать.

Были кавказские люди одеты – все как один – в бордовые пиджаки и чёрные мешковатые брюки и оттого казались похожими на офицеров какой-то латиноамериканской армии. Внезапно все они достали из потайных карманов переносные телефоны, которые тревожно запищали, и чёрно-бордовые начали произносить в них отрывистые команды на родном языке.

Тогда сходство с командным пунктом каких-то неясных стратегических сил стало ещё более разительным.

Я слушал после казавшегося долгим перерыва их странную речь, состоявшую из одних согласных, и отгонял воспоминание о женщине, которая молится о смерти своих детей – быстрой и безболезненной.

«Это другие люди, – убеждал я себя. – Они другие, и у меня нет доказательств того, что они в чём-нибудь виноваты. Если поддаваться воспоминаниям, я буду выдавать прежнюю боль за действительную, и тогда придётся жить в придуманном мире. Тогда я буду свидетелем, подкупленным ненавистью».

Но тут же я оснащал свои наблюдения юмором, чтобы примириться с происходящим.

И то правда, немногие понятные слова звучали комично:

– Так вы хеджируете?

– Обязательно хеджирую.

– Значит, хеджируете?

И кто-то из них наверняка думал: «Хеджирую, хеджирую, непременно. Я тебе хеджирую, старый идиот. Так захеджирую, что своих не узнаешь».

Встретился я и со своими московскими одноклассниками. Теперь они были почти в полном сборе, появились и те люди, которых я не видел со времени окончания школы. Два года, которые я провёл вместе с ними, запомнились мне лучше, чем лица этих людей.

Один из них, толстяк, сидевший за соседней партой, попросился ко мне ночевать.

Он сидел на раскладушке в прокуренной комнате и спрашивал меня с тоской:

– Ну а вот можно жить просто ради денег – ну вот воровать, например?

И было понятно, что воспринимает он меня как какое-то духовное начало, как строгого судью его особой жизни.

Одноклассник слушал меня и, узнавая мою жизнь, сокрушался:

– Такие люди – и не у дел…

Но я простился с ним. Несмотря ни на что, я любил этих людей, ну а кого мне было любить?

Осень кончалась, сухая и ясная осень, и с большим запозданием полили дожди.

А старик всё бормотал что-то у меня в коридоре.

Разговор, на который намекала моя исчезнувшая подчинённая, состоялся. Иткин вызвал меня к себе, и я в который раз уселся перед его огромным пустым столом.

– Вы прилично водите машину? – спросил Иткин.

– Да как вам сказать… – ответил я. – Знаете, есть такой старый анекдот: несколько людей разных национальностей спорят о преимуществах своих автомобилей. Американец хвалит «форд», японец – «тойоту», француз – «ситроен». Наконец наседают на молчащего русского. Русский мнётся и отвечает: «По Москве я перемещаюсь на лучшем в мире транспорте – московском метро, а за границу обычно езжу на танках».

Иткин не улыбнулся.

– Вы угадали. Только на танках мы туда не доехали.

Он объяснил мне, куда не доехали наши танки. Это была та часть немецкой земли, где стояли другие танки – американские.

Итак, надо было уезжать, снова ехать в ту страну, в которой я родился. Двигаться в направлении того квадрата топографической карты, что выцветал на моей стене.

Видно, я слишком много курил в ту ночь, ночь после разговора с Иткиным, и всё на пустой желудок.

Много вокруг меня стало независимых государств. Заграница приближалась к моему дому с каждым годом, и мои нефтяные поездки давно стали загранкомандировками.

Надо было тоже ехать, только в иную сторону, к другим иностранцам, в большую и богатую европейскую страну. Теперь моя любовь к путешествиям приобрела совсем другое свойство – в дороге можно рассматривать пейзаж, тщательно его запоминая.

Только записи мои были иные, чем прежде.

В них не было общей темы, мысли расползались, но и это было хорошо. Я знал, что вернусь в свою страну, где можно любить и ненавидеть, где важно каждое сказанное слово и воздух пропитан болью нового времени. Так же как изучали когда-то тоскующего Редиса аэродромные таможенники, меня – через месяц или чуть больше – будут изучать другие, а может, те же самые.

Я вспомнил, как давным-давно, в совсем другой жизни, ехал в поезде обратно на Родину и будили меня сумасшедшие торговые поляки истошными криками:

– О’чки-ча’сы!

Кричали они это, делая все мыслимые ошибки в ударениях. Родина моя теперь уменьшилась – на несколько часов езды в эту сторону.

Отчего-то я подумал об отце, и подумал спокойно о том, что вот хорошо, что он ушёл вовремя. Как всегда тщательно всё обдумав, разобрав все бумаги, уничтожив те из них, которые считал заслуживающими того, отец достал из сейфа наградной, даренный ещё Серовым пистолет и сделал своё дело.