Свидетель полностью

Как и у нас, всё там начиналось с политических новостей, Герек жал руку Брежневу и сидел рядом с Индирой Ганди, советские космонавты расписываясь на своей закопчённой капсуле, лежащей в казахской степи, «Союз-Аполлон», раскоряка солнечных батарей «Скайлэба»; вьетнамский военный врач, бинтующий ногу кампучийцу, война в Ливане; захват самолёта и лица террористов – мордатые, с архаичными бачками; авианосец «Киев», который ворочался внутри Босфора; митинги в Тегеране; Артур Рубинштейн с сигарой, Кароль Свечевский на старых фотографиях, семья Бокассы; «шаттл» верхом на семьсот сорок седьмом «боинге»; гданьские верфи – на полном ходу, в пене битых шампанских бутылок, ещё до всяких забастовок; Агнесса с Бьёрном держат на руках новорождённого; Иди Амин в одних плавках; ещё живёт Каудильо – вот он, восьмидесяти двух лет, с красной лентой через френч, старик, высохший, как трава; а вот чуть-чуть позже – скрюченная старуха, спускающаяся из аэрофлотовского самолёта в Мадриде, – это Долорес Ибаррури вернулась в Испанию, польский флаг над Монте-Кассино, поднятый двенадцатым уланским полком, Сикорский в египетском окопе, а вот на обороте – отрывок из «Малой земли», какие-то партизанские снимки и жолнеры Армии Людовой с автоматами Судаева наперевес.

От политического раздела я пробирался через непонятные мне статьи, карикатуры, что я перерисовывал, рецензии, театральные новости, расписание фильмов, невиданную вещь – рекламу, в которой польки тянули ноги в знаменитых колготках; к тем самым ню, голым тёткам, потенциальным бойцам армии западного разложения, – печальным или весёлым, приютившимся на предпоследней странице, в уголке. Повидло каждого номера, изюминка семь на двенадцать – подсмотренная жизнь, округлости социалистических грудей – вот что отличало тогда Польшу от СССР.

Сидя в этом кафе, я вдруг провалился в прошлое и вспомнил, как недолго жил в Польше по служебной надобности. Мне не глянулись польские девушки, оттого что видел я их мало да и разговоры всё время крутились вокруг исторической вины. И нигде, кроме как в Польше, я не видел такого обилия спорщиков и не слышал такого количества этих разговоров.

Историческая вина напоминала мне известный советский анекдот. Это анекдот о телефонном разговоре директора завода и настоятеля храма.

– Дайте, батюшка, – говорит директор, – нам стульчиков для собрания…

– Хрен вам, а не стульчиков для собрания.

– Ах хрен нам стульчиков для собрания, так хрен вам пионеров для хора!

– Ах хрен нам пионеров для хора, так хрен вам монашек в баню!

– Ах хрен нам монашек в баню, так хрен вам комсомольцев на Пасху!

– Ах хрен нам комсомольцев на Пасху, так хрен вам верующих на выборы!

– А вот за это, батюшка, можно и партбилет на стол положить…

Итак, все исторические счёты напоминали мне этот анекдот, за исключением, разумеется, его модальной концовки. Поелику высшего арбитра в этих спорах нет.

И вот тянулось:

– А вы в долгу перед нами за экономическую помощь.

– А вы в неоплатном долгу перед нами за Катынь.

– Ах мы в неоплатном долгу за Катынь? Так вы в неоплатном долгу за замученных красноармейцев двадцатого года.

– Ах мы в долгу за красноармейцев, так вы в долгу за пожар Варшавы…

Мой начальник очень страдал от этого обстоятельства и придумал неотразимый аргумент для споров с поляками, начав счёт взаимных обид с убийства Сусанина.

Правда, он и поляков не пожалел. Но его убили.

Сусанина убили.

И никак это не переменить.

На дворе стояло странное время – бизнес тянулся щупальцами в чужие страны. Челноки с огромными сумками сменялись на ловких ребят с портфелями. Я слышал истории о том, как проводники продавали информацию о своих пассажирах бандитам неясной национальности, и понимал, что скоро этот стиль уйдёт.

Как пропадёт плюшевое продажное зверьё, что прыгало вдоль окон.

Этим зверьём выдавали зарплату людям плюшевых фабрик, и они норовили продать его на станциях.

То время в Польше, несмотря на выслушивание всяких скучных речей, официальных и унылых, было для меня необременительно – сказывалась советская школа обязательного посещения лекций. Краем уха я вслушивался в замечательный динамик, из которого бубнила речь выступающих, – но фоном там было совсем иное, какое-то бормотание, кусок радиопередачи, слова «шановное паньство», которые я разобрал с трудом. Видать, перемкнуло какие-то провода и две жизни наложились друг на друга. А вне залы университета с золотым и белым, на улице была хорошая погода, почёсывались четыре атланта при входе и торчал памятник королю Стефану.

Все докладчики по экономическим делам и вопросам плодотворного сотрудничества говорили:

– Время моё истекло, и поэтому…

Это не был прощальный реверанс, это был намёк на то, что они продолжат и могут говорить бесконечно.

Посидишь на таком мероприятии – будешь рад всякому иному. Например, в одной из аудиторий Варшавского университета я обнаружил след изучателей русского языка – на парте фломастером было написано:

убнула пчела,

медведя в уй

уй, уй, уй

Начал медведь кричать

И пчелу