Скука зимует под крышами старых сараевБабочкой серой в тиши, как столетний раввин,На дождевых золотых ободках умираютЗапахи неба в бесплодном раскате равнин.Как далеко тут до неба и так же – до моря!Эти пространства попробуют жизнь на разрыв:Хруст раздираемой ткани на ниточки горяИ драгоценных зрачков виноватый отлив.* * *Здесь маленький город за мутной рекой –За бледными стеклами сон и покой.Здесь ветров осенних слышны голосаИ вой одинокий бездомного пса.Здесь око стоячей глубокой водыУсталых колодцев и шорох травы,Холодный песок под холодной ногойКалитки, что манит в покинутый дом.И небо, и тучи нахмуренный лоб,И сон, где лишь плачи, поклоны и гроб.<p>Альбомное</p>Как часовые на посту,Они в твоем менялись доме,Снижая планки высотуЧужого горя.Сплошным потоком дешевизн,Интриг и лестиТебя разменивала жизнь –Тусклее жести.Суровой ниткой шили дни,И неизменноКак слезы, падали огниВ окне за сценой.Цвета волос и запах днейМенялись в спешке,Никто не горевал сильнейИ неутешнейТобой оставленной сестрыДуши бесслезной,Что погребала твой прорывНад серой бездной.* * *Как быстро созревают дниНа ветках мертвого сезона.По-театральному условноС рассветом блекнут фонари.И жадно пожирает садОгонь сентябрьскою пожара,И. отворив, как окна, жабры,Плывет плотвою листопад.* * *Травой на черных всхолмиях могилВернемся мы однажды в этот мир.Прорвемся сквозь кошмар небытияИ ты, мой друг, и вы, и может – я.С ладоней теплых дремлющей землиПоднимемся – отточием стрелы,Под тонкой сеткой солнечных лучейНа воздух – ныне наш, раз был ничей.И наши позабытые словаПрошелестят по миру, как мольба.Старинный, темный заговор ветровНаполним горькой музыкой стихов…<p>Дневники</p><p>«…Ты уходишь в вечность….»</p>На цыпочках уйду из жизни вашей, тихо-тихо, как падает снег на траур воротника, исчезну совсем незаметно, так, что вы не скоро ощутите мое отсутствие, а ощутив, не сразу поймете, что оно значит.
Если вам посчастливилось однажды испытать сильную любовь, всю свою жизнь вы будете снова и снова искать жар и свет. Чтобы отказаться от красоты и чувственного счастья, связанною с ней, и посвятить себя исключительно служению несчастным, нужно величие души, которою у меня нет.
Не быть любимым – всего лишь неудача, не любить – вот несчастье.
11 марта – грачи прилетели!
19/3 86. Сейчас знаю я только одно – никогда еще, даже в дни самых тяжелых неудач, потерь, не было так трудно. Это даже не боль, просто какая-то безысходность, от которой уже некуда. Похоже на рак – жди, с замирающим от ужаса сердцем… и ничего-то нельзя сделать или изменить.
Меня по ночам кошмары мучают. Мать говорит: «Катишься по жизни». Да, я боюсь только, особенно по вечерам, оставаясь наедине с собой, боюсь, что не выдержу. Я слабая. И впереди мне не сияет луч надежды. Я боюсь… иногда, что это все. Боюсь и знаю… что все.
Мне страшно.
8/7 87. Сегодня первый день в газете. Конечно же, бестолковый. И усталый. Сейчас я пишу, с наслаждением вытянув ноги на мягкой кровати. Я снова в общаге. Правда, теперь в пэтэушной. Завтра позвонит мама. На подоконнике закипает мой чай, а в большое окно хлещет дождь. На стене у меня картина в розовато-белых тонах. И странно: она придает комнате облик гостиничного номера того пошиба, в каких наверняка любил останавливаться Рогожин. Я не зря о нем. Снова за горло хватает неминучая тоска: одна, одна, одна. Всегда одна, везде одна.
