«Последние слова. Последняя песня. Люди часто хранят последние слова других людей в памяти или на бумаге. Или в кино. Знаешь, какие были последние слова одного из коварных калебов, их предводителя, злого Кремеля? Пронзенный копьем Громилы, задыхаясь и истекая кровью, Кремель прохрипел: „Ты от меня не избавишься!“ А знаешь, какие были последние слова бесстрашного воина Громилы? „Забудьте меня, живите долго и счастливо!“ Понимаешь ли ты, дружище, что Кремель никак не желал отпускать ни своих сторонников, ни своих врагов. Он полагал, что он – хозяин, а они все – его рабы, его имущество. Он жадно хватался за жизнь, но не потому, что жизнь была яркой, прекрасной, не потому, что она дарила ему удивительные подарки и учила его невероятным вещам. Нет! Он был жадный, злой, ненасытный в своей злости, он хотел править людьми, давить людей, загребать их своими ручищами и пугать их своими грубыми окриками. Он желал видеть вокруг себя рабов! А Громила? Бесстрашный воин Громила, который почти весь фильм только и делал, что дрался и рычал от переполнявшей его силы, в последние мгновения отпустил жизнь, отпустил своих друзей, он не хотел владеть чужими душами и чужими телами. Но лишь от всего сердца желал всем здоровья и процветания. И надеялся, что Праведник и Рогнеда будут вместе, хотя он любил обоих и мог бы сгореть от ревности во время своего последнего вздоха».
Я слушал Буяна, как всегда, застыв от восторга. Его рассказы о жизни Праведника, Громилы и Рогнеды всегда меня увлекали. И вдруг я тоже почувствовал надежду. Моя надежда была еще совсем слаба, это была едва родившаяся, бледненькая и болезненная надежда, которую можно было легко загубить, если не начать ее тут же отогревать и подпитывать. Но все-таки это была именно надежда, которую немедленно стала пестовать одна из моих частей. Не та часть, которая показывалась, едва мы переступали порог большого дома, не та часть, которая помогала матери на кухне и драила котелки и чугунные сковородки песком, это была моя истинная, самая великолепная часть, которая являлась лишь в те часы, когда Буян рассказывал свое кино. Это был подлинный я, восторженный, разноцветный, полумертвый от счастья. И он теперь надеялся, что однажды попадет в волшебный город, из которого насильно угнали мою мать – сначала в лагерь, а затем в амбар, сделав из нее работницу, – он, то есть я, надеялся, что попаду в этот волшебный город и посмотрю фильм о Праведнике, Громиле и Рогнеде. И, конечно, о злом Кремеле. Своими глазами увижу их. Своими ушами услышу. Всем телом откликнусь на их судьбу.
«А как называется фильм?» – спросил я Буяна.
«Какой?» – кажется, он отвлекся и забыл, о чем мы только что говорили.
«Ну, про Праведника, Громилу и Рогнеду», – напомнил я ему.
«А, этот. А зачем тебе?» – он снова прищурился.
«Если я однажды попаду в кинотеатр, то посмотрю его», – убежденно ответил я.
«Дружище! – воскликнул Буян. – Я вижу, ты надеешься освободиться? Что ж, я помогу тебе. Фильм – запомни! – называется… – Тут он замешкался и внезапно прошептал: – Слышишь? Гонг. Нам пора возвращаться!»
Я затих и стал прислушиваться, но никакого гонга не было. Лишь ветер приятно шелестел пожухлой травой и в зарослях щебетали воробьи.
* Когда хозяйка родила своего четвертого ребенка, нам устроили праздник. Утром следующего дня в амбар принесли целый таз костей – без мяса, уже вываренных, но еще довольно крепких. Обе наши женщины, кормившие всех работников, засуетились и стали ссориться. Ядвига настаивала на том, что из костей надо сделать бульон. Но мать, раздобывшая на уже убранном поле остатки подмерзшей картошки и собравшая в моем овраге – там, где был похоронен Печник и где каждое воскресенье ждал меня мой деревянный дракон с влажной морщинистой шеей, покрытой темным мхом, – крупную крепкую крапиву, собиралась сделать из всего этого клёцки и залить их густым костяным соусом с лебедой. В конце концов, ее выбор пришелся всем по душе, и обиженная Ядвига удалилась на улицу, надеясь найти к столу еще каких-нибудь трав.
Хозяева нас совсем не кормили, поэтому еду мы привыкли добывать себе сами. Хотя, конечно, и здесь были свои законы. Мы не имели права брать то, что выращивалось на полях (кроме никому не нужных жухлых и замороженных остатков), мы не имели права охотиться в хозяйском лесу, да и в других лесах тоже. Основной едой у нас были разные травы и коренья, хозяйские объедки и изредка найденная падаль – ее тащил в амбар Буян и всякий раз с удивлением рассказывал, что – бывает же такое, птица летела-летела, да и убилась об дерево. Или, скажем, другое чудо: шел Буян себе, шел да внезапно нашел на дороге целое гнездо с ярко-голубыми, как небеса, мелкими птичьими яйцами, коих была двадцать одна штука то есть ровно столько, чтобы каждому работнику досталось по яйцу, включая меня, переводчика.
Работники слушали его и усмехались: было понятно, что Буян нарушал закон, разорял гнезда дроздов и ловил мелкую живность, из которой потом жадно готовились жидкие супы. Но все молчали. Среди нас предателей не было, хотя рабов было большинство.
