Забросив книжки, он каждое утро вяло включал телевизор и весь день лежал, глядя на экран; фильмы, как, впрочем, и последние новости, ненадолго увлекали его, однако потом, уже ночью, в темноте, он понимал, что ничего не может вспомнить из увиденного и что иллюзия наполненности, которую он ощущал весь день, растворилась, лопнула, оставив в нем самом пустоту, воронку – еще большую, нежели во все предыдущие недели. Но, несмотря на это ужасное, высасывавшее из него все силы чувство, на следующее утро он снова включал телевизор и смотрел все подряд: и политические программы, и концерты провинциальных хоров, исполняющих мрачные религиозные песнопения, и кинокартины, где из-за беспорядочных, ничего не значащих разговоров к самому концу выплывал треугольник отношений, так тщательно скрываемый режиссером и самими персонажами, что он разросся до неимоверных размеров, угрожающих жизни не только трех бедняг, но и всей цивилизации в целом. В самый напряженный момент, как правило, на экране вдруг начинал сыпаться фундук, пока откуда-то сбоку на него не нахлынула волна голубоватого молока, и тогда Максимилиан, не выносивший рекламу, быстро нажимал какую-нибудь кнопку, чтобы скрыться от этого изобилия в спасительной скуке другого канала.
И вот однажды, виртуозно избежав пугающего дождя из орехов, он попал на последние известия, где мелькнуло нечто странное, с мутной судорожностью любительской съемки – знакомое плечо, по которому знакомо расплывалась кровавая клякса, похожая на темный блестящий цветок, Максимилиан не успел что-либо понять, поскольку сразу же после этого на экране возникли чьи-то кроссовки, белые носки, а затем мускулистые бегуны помчались по зеленому бархату, перелетая через полосатые барьеры. Едва дождавшись следующего часа, Максимилиан переключил на новости, простреленного плеча уже не показывали, но сообщили, что сегодня утром у входа в суд был убит Адвокат.
Погода стояла пасмурная, и Максимилиан молил Бога о том, чтобы не начался дождь, иначе ему трудно будет подъехать к даче, где, как он знал, живет сейчас Вера, которой наверняка уже все известно, и именно теперь ей особенно необходим человек, могущий быстро довезти ее до города, его помощь, его внимание, – вот наконец та самая возможность заговорить с ней и под видом благородного утешителя нарушить непонятную традицию их молчания. Раз Адвоката не стало, Вера сильно нуждалась в чьей-либо помощи, и наверняка Максимилиану удастся стать ее другом, ее опекуном, а затем – кто знает? – занять место самого Адвоката.
Подъехав к дому, он издалека увидел огромный висячий замок на входной двери и с волнением понял, что либо Вера уже укатила в город на поезде, либо кто-то опередил его, Максимилиана, неведомый благодетель, скорее всего, другой Максимилиан, Верин второй шофер, он мчит сейчас скорбящую вдову в морг, к друзьям, домой. Но эта, казалось бы, неудача лишь еще больше возбудила Максимилиана, он внезапно почувствовал, что сегодня его день и что нет силы, способной остановить его теперешнее стремление к Вере. Он поехал обратно в город, весь отдаваясь этой скорости, словно сбросив с себя сонливую праздность, оставив далеко позади сумрачные дни, так недавно еще составлявшие всю его жизнь.
Проезжая мимо суда, он притормозил. Труп, конечно, уже убрали, лестницу отмыли от крови, народу теперь здесь было немного, лишь пара припозднившихся репортеров терзала начальника охраны, явно уставшего от расспросов и потому только качавшего в ответ головой, оставляя жадные микрофоны без пищи.
Прибавив газу, Максимилиан помчался на бульвар. Подъехав к особняку, он вдруг с удивлением отметил, что внешне вокруг ничего не изменилось, что смерть, унеся одного человека, предоставила оставшимся заделывать, заштопывать при помощи памяти внезапно образовавшееся зияние, которое, впрочем, само собой как-то затянулось, и вот уже не видно ни следа той, что приходила, и того, что унесла прочь.
