«Примерно так же, как сейчас. Как мы живем», – я почти орал, чувствуя, что это и впрямь ему помогает. И тут он оглянулся и шикнул на меня:
«Погоди, погоди, дружище, давай потише. Не стоит так кричать из-за таких серьезных вещей. Ты должен пояснить мне, и пояснить немедленно, как выглядит, с твоей точки зрения, продажа души».
Мне показалось, что он поверил в эту возможность и теперь как бы прикидывал, а что будет, если он тоже решит продать свою душу дьяволу. А вдруг это будет выгодная сделка, словно бы думал он.
«Я продаю свою душу дьяволу за свободу, – уже спокойно, но все еще довольно твердо произнес я. – Я получаю свободу и отправляюсь в город, в котором когда-то жила моя мать. Поскольку я свободен, – продолжал рассуждать я. – Я могу делать все, что хочу. Я могу ходить в кафе и заказывать булочки с кофе, я могу дружить с самыми интересными и сильными людьми, я могу каждый день посещать кинотеатр и смотреть там фильмы про Праведника и Громилу. Или – еще лучше. Я могу сделать так, чтобы у меня был большой красивый дом и в нем были мой собственный кинотеатр и большие шкафы с пленками. И я могу ездить, куда хочу, с этими шкафами. И могу заказывать, чтобы мне постоянно снимали продолжение. И чтобы Громила никогда не умирал, и чтобы он вечно жил с Праведником и Рогнедой, и чтобы в каждом кино их ждали новые приключения».
«С этим понятно. А потом? Потом, когда ты скажешь свои последние слова и умрешь?» – Буян смотрел на меня, не мигая. Он ждал, и я знал, чего он ждет. Он ждет надежду.
И я решил ему дать эту надежду:
«Я буду лежать на прекрасной мягкой постели, а рядом со мной будут стоять мои самые любимые люди: моя мать, мои друзья, моя возлюбленная, которую тоже будут звать Рогнеда. Наши дети. И ты, ты тоже будешь рядом, так ведь? Я не стану болеть, а просто решу, что пора мне покинуть этот мир. Я громко произнесу свои последние слова: „Всегда надейтесь на свободу. И моя душа попадет в объятия дьявола», – заключил я.
«А потом? Потом?!» – теперь Буян почти кричал, но я видел, что моя история сделала из него здорового человека. У него пропала испарина, а лицо раскраснелось.
«А потом будет так, как здесь. Амбар. Мать. Шея дракона в овраге. Ты. Рассказы о фильмах. Хозяева, моя работа. И я снова захочу свободы», – предположил я.
«Но тебе ее больше уже не дадут! Ведь твоя бессмертная душа будет теперь принадлежать дьяволу!» – рявкнул Буян и странно зло захихикал.
«Почему не дадут? Дьявол же как хозяин. Если захочет, отправит меня, как старую гнилую корягу, в печку. Или оставит меня в амбаре, спать на сене. Или, допустим, подарит мне свободу, чтобы я мог отправиться в город и смотреть кино в своем большом красивом доме с прекрасной Рогнедой. Он может сделать с моей душой все что хочет», – сказал я.
«А если он захочет тебя сжечь в печи? Отправить тебя в лагерь?.. Вот это и будут те самые адские котлы!» – снова хихикнул Буян.
«Да, но зачем ему это? – я не понимал, как я до всего этого додумывался, но эти мысли приходили мне в голову сплошным потоком, так, словно я повторял их за кем-то, особенно не вдумываясь. – У него и так полно старых гнилых коряг, которые можно спокойно палить. Уж лучше ему развлекаться, наблюдая за тем, как благодаря мне Праведник и Громила пускаются на новые приключения. Это, во всяком случае, интересно».
Буян явно был потрясен. Он некоторое время смотрел мне прямо в глаза, и вдруг сказал: «Если хочешь, можешь за свою душу попросить и для меня свободу. Я думаю, для дьявола две свободы – сущий пустяк, ведь он почему-то невероятно ценит души. Свобода – ходовой товар, тогда как душа – действительно сокровище. И будем мы с тобой вместе жить в красивом доме и ездить с твоим киношкафом по всему миру. Я буду сочинять сценарии для фильмов про Праведника и Громилу, а ты будешь их смотреть».
Он стоял и сладко улыбался – так, как улыбаются рабы при виде хозяев. Я почувствовал, что он, Буян, которого я знал и которого любил, пытается подольститься к нам с дьяволом, чтобы просто-напросто надуть. И потому резко заявил, что если он хочет, то может и сам продать свою бессмертную душу за свободу. Но у дьявола, насколько я понимал, все точно: одна душа – одно желание. Безо всяких дополнений и поправок.
Буян сник и, взяв из сарая свою лопату, отправился на поле, туда, где с раннего утра трудились остальные работники. А я двинул за лебедой для нашего ужина.
* Тем вечером, когда все веселились, отведав материных клёцок в соусе, сваренном из костей, мы с Буяном сидели на нарах, и я видел, что ему снова плохо. Мать подошла к нам – усталая, вялая, какой она была обычно перед сном. Ее тонкое смуглое лицо с большими глазами в сумерках казалось совсем узким, как ивовый лист, желтоватый, осенний ивовый лист.
«Тебе нездоровится?» – спросила она Буяна.
Он сидел, понурившись, и молчал.
«У него в животе внутренние змеи», – со знанием дела ответил я за него.
«А я вот думаю, все-таки Ядвига была права, надо было сделать бульон, а не соус. Хватило бы на два дня…» – вздохнула мать.
«А бульон бы помог животу?» – предположил я.
