У меня начинала трещать голова. Почему она не хочет бежать в метро? Она останется в квартире, когда оранжевая волна смертельного света накроет наш дом, и он во мгновение ока станет обуглившимся скелетом? Я видела деятельную маму, как она двигалась по кухне, как гремела посудой, как поджаривала, как мыла, как процеживала, и не понимала, почему она не хочет спастись. Ведь метро, как сказал мне мой друг Колька, – надежное укрытие. Мы с папой абсолютно точно побежим в метро, а она будет здесь мыть посуду или вот так же равнодушно сидеть у окна, попивая чай, как делает это прямо сейчас… Может быть, это потому, что у нее норвежская фамилия? Как у прадеда? Может быть, всех с норвежской фамилией заставят сидеть дома и не позволят им спуститься в метро? Может быть, норвеги вообще не имеют права спускаться в метро в случае войны?
Об эсперанто я тогда думала как о спасении. Это был запретный язык, на котором никто из нас не говорил. Должно было сработать! Если вдруг придут фашисты, с квадратными усиками, в запыленных касках и длинных шинелях, и спросят: «Ты знаешь эсперанто?» И наставят на меня автоматы, я честно отвечу: «Не знаю!» И они отпустят меня домой.
Метро, как и незнание эсперанто, тоже могло спасти от фашистов. Только, как мне казалось, необходимо было запомнить точную последовательность станций, а то фашисты, к которым, вполне вероятно, я попаду в плен, рассердятся и расстреляют меня. Но если запомнить, что за Профсоюзной идет Академическая, что за Академической – Ленинский проспект, то можно надеяться, что не расстреляют. Вот они, фашисты, в запыленных касках и длинных шинелях, медленно открывают тяжелую дверь камеры, и внутрь проникает золотистый свет весеннего вечера. Запах подземелья выветривается, и там, где меня держали в плену, начинает пахнуть влажной землей и распускающимися тополиными почками. Я уже делаю шаг навстречу свету, но тут один фашист, в начищенных до блеска черных сапогах, вытягивает руку и останавливает меня. Он заглядывая пустыми глазницами мне в лицо и глухо вопрошает: «А какая станция за Ленинским проспектом?!» – «Ш-шаболовская», – отвечаю я, стараясь не смотреть в его темные глазницы. И все фашисты будто бы начинают горбиться, они вытирают пот с грязных лиц, стряхивают пыль с касок и удрученно ставят автоматы в угол. «Она знает! – вяло произносят они вразнобой. – Знает, отпустите ее». – «Да, придется отпустить». И весенний вечер наваливается на меня радостью свободы и победы над немецко-фашистскими захватчиками, и я бегу домой, прыгая через линии классиков и хохоча от облегчения.
