Так он сидел, наверное, минут двадцать. Скрючившись, глядя померкнувшим взором куда-то вглубь комнаты. Из форточки сквозило, пластинка без устали крутилась, игла проигрывателя шипела по пыльному винилу. Надо стряхнуть с себя это наваждение, надо что-то сделать. В конце концов, сегодня – самый желанный день всего Жениного года.
«Па-па-па-пам, пам, пам! Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-лям!» – взревел он внезапно, вскочил с места и помчался на кухню.
А на кухне бабушка Варя, Элиза и Маша раскатывали тесто и готовили фарш из трёх видов мяса. Женя подарил Маше на Новый год массивную пельменницу – с непривычными шестигранными прорезями, – и сегодня женщины решили удивить гостей ровными, одинаковыми, сочными, жирненькими пельменями со сметаной, болгарским кетчупом, хреном, майонезом и даже ткемали, привезённым коллегой Жени из Грузии. Лепили из расчета двадцать пять штук на взрослого (двадцать пять умножить на двадцать пять) и пятнадцать штук на ребёнка (пятнадцать на семь или восемь). И обязательно ещё штук пятьдесят запасных – на тот случай, если кто-нибудь из гостей приведёт с собой друга, подругу или захочет добавки.
«Ну, девочек я знаю, они по двадцать пять штук не потянут, – рассуждала Маша. – Но вот мужчины… Вполне возможно, что захотят добавки…»
«Фарша много, – вторила ей бабушка Варя. – А давай сделаем ещё пару порций и заморозим. Будет у вас запас. Элизка, возьми муку, сейчас замесим по новой…»
Женя стоял в дверях кухни и с умилением смотрел на заваленную сковородками плиту, на мясорубку, словно бы заснувшую с наполовину вываленным бордовым мясным языком, на стол, посыпанный мукой, на ловкие пальцы матери, жены, дочери, раскатывавшие, накладывавшие, перемешивавшие, – в честь него и его гостей. И чувствовал лёгкую дымку стыда за свои недавние страдания, которая, впрочем, быстро и легко рассеивалась.
«А что у нас на десерт?» – спросил он, и к нему синхронно повернулись три женские головы.
«Элизкин бисквит, помнишь, тебе понравился? Конфеты…» – начала перечислять Маша.
«И дедушка Карл принесет два „Птичьих молока“ с шоколадной глазурью и с халвой!» – заключила бабушка Варя, и Элиза застыла, а потом подняла вверх кулачки и, подпрыгнув, закричала: «Уррра!»
«Уррра!» – закричал Женя, и из детской выбежал Иван с точно таким же «уррра», а потом обвел всех весёлым и живым взглядом и удивился: «А почему ура?»
* В тот вечер было особенно весело, особенно вкусно, особенно много народу. Тосты звучали один за другим, гости приходили, уходили, менялись местами. Подарки складывали на журнальный столик, как обычно, но тогда, в восемьдесят третьем, их оказалось так много, что пришлось под них выделить место и на комоде. Пельменей хватило всем, и даже опоздавшей троице – Чарский, Липгардт, Винников. Маленькая полуторагодовалая Анюта, дочка нового Жениного заведующего лабораторией, которого пригласили на день рождения впервые, швырнула один пельмень прямо в стену над Элизиной кроватью, а потом ещё и добавила к конструктору Ивана несколько кусочков бисквита. Беспорядок убрали, но на обоях осталось жирное пятно, и Элиза очень расстроилась и почти уже накричала на Анюту, но тут появились взрослые, а среди них и мама малышки, которая дипломатично объявила, что кому-то давно пора спать.
«Она же маленькая. Ты тоже была такой. И Иван, – увещевала Элизу Маша, когда они вдвоём оказались на кухне. – Да, неприятно, пятно. Но что поделаешь. Обратная сторона веселья».
«Я даже не веселилась, – буркнула Элиза. – Это папино веселье. Не моё».
«Как это? – возмутилась Маша. – Ты хочешь сказать, что праздник, который мы все так любим, которого ждём и к которому так тщательно готовимся, тебе не по нраву?»
Элиза молчала.
«Знаешь что, – продолжила Маша. – Веселье – дело рук веселящегося. Если ты чего-то хочешь от этого дня, то будь добра, сделай себе это сама. А у меня и так слишком много забот, чтобы я ещё и утешала капризного подростка!»
Элиза повернулась и вышла из кухни. Но, вместо того чтобы вернуться в детскую, отправилась в большую комнату, села там за стол, добыла себе пустую тарелку и, положив на неё изрядный кусок «Птичьего молока» с халвой, принялась методично жевать.
«О, кто это к нам пришёл! – улыбнулся дядя Эдик. – Чайку вам, сударыня?»
Элиза мрачно кивнула. Эдик подвинул ей свою чашку, из которой он не успел пока отпить. Элиза помотала головой и отодвинула чашку.
«Так ты хочешь или не хочешь чаю?» – спросил дядя Эдик.
«Хочу, – пробасила Элиза. – Но не из вашей чашки».
«Я же не пил оттуда», – пожал плечами Эдик.
«Всё равно», – Элиза поморщилась, встала, поискала чистую чашку, нашла одну на комоде, среди подарков. Налила себе чай.
«Ох-ох-ох, – поддразнил её Эдик. – Подумаешь! Скажи лучше, мы петь-то с тобой будем?»
«Не-а. – Элиза мотнула головой. Она явно не хотела на него смотреть. – Я ем торт».
