Магазин книг на эсперанто работал на Тверской уже в полную силу, не то что в прошлом году, когда приходилось держать его в квартире на третьем этаже в Козихинском переулке. Александр Андреевич считал себя человеком осторожным и расчетливым, но он не мог и вообразить, что новый язык заинтересует такое большое количество людей. Каждый день к нему приходили желающие узнать об эсперанто побольше. Но и те, кто уже учил эсперанто, тоже бывали здесь, им нравилось заглянуть сюда мимоходом, чтобы просто переброситься парой словечек с приказчиком. «Мы чувствуем себя здесь в безопасности. Как на острове, где все – друзья и родственники и никто никому никогда не пожелает вреда», – заметил один посетитель, лишь однажды купивший русско-эсперантский словарь и теперь ходивший с ним по улицам и изучавший эсперанто прямо во время прогулки. «Главное – это запас слов! – пояснял он. – Остальное как-нибудь образуется».
Бывали здесь и студенты. Их Александр Андреевич отличал по сапогам и толстовкам и непослушным отросшим челкам. За два года работы он понял: те, кому нравился эсперанто, были неспокойными людьми, как будто бы находящимися в вечном поиске единственной мировой истины, пригодной для жизни каждого.
Однажды в магазин зашла маленькая румяная женщина, в руках ее было несколько вышитых сумок-саквояжей, набитых книгами. Там было действительно много книг. По правде сказать, Александр Андреевич вообще не понимал, каким образом женщина может поднять и носить с собой столько книг – целую библиотеку! А эта могла. Ее кумиром был Толстой, и она сразу же заявила, что, хотя и приехала из диких костромских лесов, все же следит за прогрессом, а потому, будучи последовательницей Льва Николаевича, стала вегетарианкой. Это было странно слышать, ведь Толстой написал свою «Первую ступень» уже почти двадцать лет назад, так что вегетарианство давно перестало быть чем-то новым и впечатляющим. Впрочем, большая часть того, о чем она говорила, было каким– то другим, чужим, не всегда вовремя и к месту сказанным. А она говорила, говорила, говорила, и Александр Андреевич отчаялся прервать ее громкий напористый монолог. Она вошла в магазин утром, а ушла из него вечером, и то сопровождаемая Александром Андреевичем, который направлялся в Московское общество эсперантистов. Они шли по Тверской, затем свернули на Страстной, но женщина продолжала говорить – с тем же напором и так же увлеченно, как и в первые минуты их встречи. Не заметив фонарный столб, она ударилась, сумки упали, и несколько минут они с Александром Андреевичем ползали по тротуару, собирая рассыпавшуюся библиотеку. Но и это не повлияло на речь Анны Шараповой (так звали увлеченную эсперантистку), она продолжала свой монолог на корточках, подобрав цветастые юбки и щедрым размашистым жестом забрасывая брошюры по вегетарианству в очередной бездонный саквояж.
Наконец они дошли до Общества, и Сахаров с облегчением познакомил Шарапову с парой завсегдатаев, среди которых та тут же нашла себе новых слушателей. Только тогда Александр Андреевич смог пройти в буфет и, заказав себе чаю с лимоном, сесть в кресло для посетителей и отдохнуть в тишине.
Володенька слушал молча, стоял, слегка склонившись к румяной гостье, порой он хмурился, порой, устав от разглядывания воодушевленного лица Шараповой, принимался изучать рисунок на обоях (камелии и камеи, зеленоватые штрихи и белесые профили в лепестках) залы, в которой собирались любители эсперанто. И где-то на грани бокового зрения, там, где обычно не происходит ничего, достойного внимания, он вот уже несколько раз ощутил какой-то странный синий всполох, как будто бы пролетела тень диковинной птицы с оперением, отливавшим сапфиром и перламутром. Поначалу он вздрогнул и даже почти оглянулся, но затем решил оставить все так, как было, чтобы не обидеть продолжавшую вещать Шарапову.
Здесь, в тускловато освещенной зале Общества, она разворачивала полные солнца и зелени картины, в них ярко полыхало великое будущее человечества, в них животные были равны людям, а люди заботились о животных, в них домашнего скота не существовало, как не существовало и загонов, и боен, и роскошной кухни, наполненной всевозможными приспособлениями для убийства и растерзания свежей плоти… В ее картинах все жили в мире, гармонии и простоте, а самым желанным блюдом на самых великосветских пирах были каша да хлеб, вот, как у Льва Николаевича.
Все это звучало забавно и фантастично, Володенька вынужден сдерживаться, чтобы не улыбнуться, хотя, в общем-то, улыбался он не так часто, но здесь – то ли от неловкости, представляя себе эту странную картину, то ли от какого-то неожиданного узнавания – будто бы сказочного сюжета, – он хотел улыбаться, улыбаться до ушей, трястись от смеха.
На следующий день он отправился в магазин Сахарова на Тверскую и, порывшись в книгах, а заодно обменявшись с приказчиком парой слов на эсперанто, ничего не купил, и пошел в другой книжный, маленькую лавочку, работавшую в Трехпрудном, где ожидал найти хотя бы что-то из изданий, упомянутых Анной Шараповой.
