Он выдыхает. Медленно. Как будто отпускает что-то, что тащил внутри годами.
— И прости. За все. Если сможешь.
Я молчу. Потому что внутри все еще пульсирует бой. Но не тот, в клетке. Этот важнее. И, может быть, я только что сделал в нем первый шаг к победе.
— Я не держу зла, — отвечаю совершенно искренне. — Но за своих порву.
Отец кивает и молчит. Не давит, не задает вопросов. Просто стоит рядом, как будто боится спугнуть то, что только-только начало рождаться между нами.
Мэри идет к нам. Обнимает меня за талию и улыбается отцу. Целую ее в висок и шепчу на ухо:
— Запрещенный прием.
— Главное, что рабочий, — смеется она. — Нас ждет Ахмет.
— Я отвезу, куда скажете, — предлагает отец.
Едем в детский сад. Ахмет вылетает нам навстречу с рюкзаком наперевес.
— Ка-ай! Ты победи-ил?
Подхватываю его на руки и целую в щеку.
— Конечно победил.
— Я так и знал, — он обнимает меня за шею.
Замечает отца, замирает на секунду, а потом просто улыбается. И это, почему-то, важно. Даже если он не понимает, кто это до конца.
Отец едет с нами. Молча осматривает двор. Потом лестницу, стену с облупившейся штукатуркой, входную дверь, у которой замок заедает. Мы поднимаемся на этаж. Я открываю дверь, впускаю его первым.
Он смотрит вокруг.
— Вам тут тесно, — говорит, почти шепотом. — Не гоже так жить.
Я хмыкаю, снимаю куртку.
— Нам нравится.
Он кивает, но видно, что внутри скребется.
— Я ведь все это время переводил деньги, — говорит он, обернувшись. — Почему ты живешь так?
Я замираю. Смотрю на него непонимающе.
— Какие деньги?
—Я каждый месяц переводил на счет вашей матери деньги на ваше содержание.
Мы начинаем выяснять и оказывается, что деньги и правда были, но о них никто не знал. Она не потратила ни копейки.
— Скопилась внушительная сумма, — заключает отец.
— Я ничего менять не хочу, — говорю наконец. — Эти деньги пусть остаются на реабилитацию и будущее Ахмета. Пусть у него будет хороший старт. Я справлюсь сам.
Он подходит ближе. Смотрит в упор.
— Нет. Это я оплачу. Все до копейки. А эти… потрать, как посчитаешь нужным. На себя и Мэри. На то, что хочешь. Потому что я вижу, что ты вырос. У тебя есть семья. Ты настоящий мужчина.
Шумно выдыхает и голос чуть дрожит.
— Я горжусь тобой, сын.
Я молчу. В горле ком. Но все равно выдавливаю:
— Спасибо… отец.
Он не выдерживает, слезы текут по его щекам. Обнимает меня крепко, а я не отталкиваю.
Вечером мы сидим на кухне. Маленький стол, но все поместились. Пьем чай, отмечая начало новой жизни. Я сижу ближе к Мэри. Наши плечи касаются, и это как заземление.
Ахмет рассказывает, как в садике играл в повара и чуть не «накормил» пластилиновыми котлетами воспитательницу. Мы смеемся. Мэри роняет голову мне на плечо, тихо говорит:
— У нас все получилось, Кай.
Я смотрю на нее. Смотрю и не могу насытиться. Хватаю за подбородок, поворачиваю к себе. Целую нежно,
— Я тебя люблю, — выдыхаю в губы.
Она улыбается. Смотрит так, будто в мире нет ничего важнее.
— Пора мне. Но… спасибо, что впустили.
Отец откладывает чашку и поднимается.
Я провожаю его до двери. Он не говорит много, только на пороге задерживается, кладет руку мне на плечо.
— Береги их, — шепчет тихо.
Я киваю.
— Где Луиза? — все же решаюсь узнать ее судьбу.
— Отчалила в свою провинцию с голым задом, — криво усмехается отец. — Надеюсь больше никогда не вернется.
— Я бы не рассчитывал на это…
— Мы будем готовы, — протягивает ладонь.
— Да, — с готовностью пожимаю.
Он уходит, но не навсегда, а чтобы вернуться. Хочется верить, что в наших отношениях тоже начнется перезагрузка. Пусть мы и не станем уже близкими, но и воевать не имеет смысла. Мэри любит его. У Ахмета еще есть шанс узнать отца. А я, я просто буду рядом с ними. Дальше жизнь расставить все по своим местам.
Я возвращаюсь на кухню. Сажусь рядом с Мэри. Обнимаю за талию, прижимаю ближе.
— Ты счастлива? — спрашиваю.
Она кивает, прижимаясь к груди.
— А ты?
Я улыбаюсь, закрываю глаза и говорю честно:
— Я очень счастлив.
— И я тоже! — Ахмет врезается между нами и обнимает обоих за шеи.
Мы беззаботно смеемся, оставляя позади все плохое. Вместе мы самая большая сила. Хочется верить, что так будет всегда.
Конец
