— Ну, не такой уж я и ученый, — засмущался Плюшко, — так… радиофизик, кандидат технических наук. Но штуковина действительно оказалась слуховым аппаратом, правда, хорошим, японским. Сазон Сазонович как про это узнал, так побежал его в унитаз спускать.
— Спустил? — спросил я без всякой надежды.
— Не успел, — замотал головой Плюшко, — Женька отобрал, сказал, в хозяйстве пригодиться.
— Что ж вы так неосторожно, Александр Григорьевич? — пристыдил я его. — В кои-то веки Сазону проблему со слухом решили!
— Кто же знал! — искренне расстроился Плюшко. — Кто же знал! Сазон Сазонович хотел мне этот аппарат подарить для… Ну, в общем, я его осмотрел и объяснил, что к потенции он отношения не имеет. Его теперь Женька в ухе носит. Он, кажется, мне не поверил.
Голова моя пошла кругом. От Плюшко, драящего полы, от свинины на гриле, от Барсика, выброшенного с балкона, от беременной Мурки, от слухового аппарата, который чудом не спустили в унитаз, который носит теперь Женька, у которого забинтовано лицо, который бегает в поисках Салимы и Надиры, которые…
Голова пошла кругом, и я взял с полки не Коран и не «Партнерский секс», а Донцову. Мой женский коллектив утверждает, что когда совсем не осталось сил, когда действительность прессует мозги так, что не хочется жить, нужно взять Донцову и прочитать хотя бы пару страниц. Я почти увлекся, признав, что женские фантазии имеют право на жизнь под яркой обложкой, как Сазон вдруг подскочил с дивана и крикнул:
— А не полечиться ли нам, коллеги?
Все оживились чрезвычайно и гуськом побежали на кухню. Заинтригованный, я поплелся за ними. Без баулов кухня выглядела на удивление просторной, но… не такой уютной. Дед безошибочно отыскал в навесном шкафчике рюмки, достал из холодильника огромную копченую курицу, банку маслин, сыр, батон колбасы диаметром с трехлитровую банку, и откуда-то из-под стола жестом фокусника извлек бутылку «Иммуномодулятора».
— Вы что… это пьете? — удивился я, изучив бутылку на просвет. Внутри блестела коньячного цвета вязкая жидкость.
— Это, сынка, почище любого коньяка будет! Тут этого добра в квартире навалом! Вроде, говорят, лекарство, но градусов восемьдесят будет! Букет! Послевкусие! И никакого похмелья. Удивительный продукт!
— Да, да, — поддакнул Плюшко, — очень симпатичный напиток! Настоян на целебных травах.
— Слушайте, но тут же написано: чайную ложку после еды. А вы его глушите.
— Помилуйте, — возмутился Плюшко, — мы и так чайную ложку, и конечно, после еды. Наливай! — скомандовал он Мальцеву. Мальцев с точностью аптекаря накапал в рюмки равное количество «Иммуномодулятора».
— За поэзию! — поднял рюмку Плюшко.
Как ни странно, дед расслышал тост и усмехнулся:
— Со стихами Елизар завязал, взялся за прозу.
— Что вы говорите? — проявил Плюшко горячий интерес. — Детектив? Любовный роман? Чем порадуете?
Так и не присев, они одновременно выпили и одновременно закусили, будто исполняли эстрадный номер и долго репетировали синхронность движений.
— Эссе, — засмущался Мальцев. — Глубокие тексты, знаете ли, всегда актуальны. Это, бля, вам не Донцова какая-нибудь.
— Да, да, — пробормотал Плюшко, разливая вторую порцию средства от всех болезней, над которым трудились лучшие умы Сибири, и главным достоинством которого была крепость в восемьдесят градусов.
Они снова повторили синхронный номер, и он в еще большей мере напомнил изысканный мужской танец.
— Я почитаю, — молвил Елизар и завел глаза к потолку. — Эссе. Называется «Суть Сад». «Сад этот был рассадником зла. Зло зарождалось в нем; и сущность его, желтоватая застарелым жирком, местами посеревшая в приступах добреца, копошилась тяжко, неповоротливо, насущно. Он был изрезан секторами, как развалившийся домик Лего — и выпрямленные ряды его деревьев, подобно тетиве, посылали острые свои стрелы лишь в тину пустоты»…
Плюшко подавился и закашлялся. Он не ожидал, что Мальцев знает свою прозу наизусть, и что она у него всегда наготове, как баллончик с перцовым раствором против грабителя. Сазону было лучше всех — он ровным счетом ничего не слышал. Потому и был, наверное, единственным, верным другом Мальцева.
— «Сад был высажен на глине, как развалины детских городков; и от того казался он бестелесным привидением, и от того, налившиеся ядом плоды его казались очами дракона, застилающего свет своими перепончатыми крыльями, очами, пожирающими мир огнем беспощадности и жадности…»
— Я, знаете ли, физик, в лирике не очень, — Плюшко попытался отбить поток «глубоких текстов», но Мальцев не услышал.
— «Вероятность же его была значительнее и упрощеннее одновременно. Поелику суть Сад, иначе Суть-Сад, али Сад Сущностный, на каждый погляд по-своему. Головоногое солнце по утрам путалось желтыми своими лучами в разверстых сетях его ветвей, шевеля их жарким телом стареющей шлюхи, пытаясь сорвать хотя бы гниющий плод для поддержки усыхающего естества. Но тщетно все — сад был мертв, и плоды его мертворожденными цеплялись за сухие ветви, не желая ронять семя в ядовитую почву, изрытую похотливыми корнями»…
