Правой рукой он держался за полузатопленный ствол, а левой загребал к чужому берегу.
Вода постепенно выхолаживала, и все же вокруг было так тихо, что даже не верилось, что сейчас идет война. Где-то справа вдалеке пророкотал короткой очередью немецкий пулемет, вдалеке вспыхивали в небе вспышки осветительных ракет, побиваясь через туман зыбким молочным цветом.. На них немцы никогда не супились. Но раньше они имели склонность педантично пускать их через равные промежутки времени. Наши научили их, что это так делать не следует. Было время, когда они наступали, и учили, учили, учили нас. А мы только мотали на ус. Теперь и им приходилось учится. Теперь немец пускал ракеты с рваным интервалом. Вода в тумане тихонько, как-то очень по мирному плескалась. Течение медленно но верно сносило их к вражескому берегу. Один раз они чудом разминулись с корпусом полузатопленной лодки, которая плыла своими бортами почти вровень с водой. Вдруг с чужого берега свистнуло, и – Андрею показалось, что прямо над ними – вспыхнула близкая осветительная ракета. Ночное проклятое солнце зависло над рекой, медленно опускаясь на парашюте, отбрасывая от предметов резкие тени. Андрей опустился в воду по самые уши, корябаясь мокрой щекой о кору дерева. Несколько бесконечных секунд, он жался к воде под помаргивающим светом. А потом с немецкого берега заработал пулемет.
Сперва Андрей услышал несколько тяжелых шлепков по воде, а потом их перекрыл долетевший с берега рычащий захлебывающийся звук, в котором было даже не различить отдельных выстрелов, – будто кто-то рвал на части огромный лист бумаги. Фирменный почерк немецкого МГ. На секунду наступила тишина. Андрей облегченно вздохнул. Но тут по воде шлепнуло буквально рядом с ним, а ствол дерева вздрогнул от нескольких быстрых гулких тяжелых ударов. Треснула и упала в воду срезанная расщепленная ветка. Звук рычавшего пулемета снова пришел с опозданием. Немец на берегу увидел дерево, и прощупывал его короткими очередями. Андрей прижался к стволу. Все тело сжималось в ожидании раны и боли. Но повезло. Немец еще раз треснул очередью, и успокоился.
Дерево все сносило. Свистнула и потухла еще одна осветительная ракета. Наконец Андрей почувствовал под ногами твердую, скользкую от ила опору речного дна. Есть! Передний конец мягко и тяжело тюкнулся в невысокий размытый обрывчик немецкого берега. Андрей сжал плечо Бектимера, прислушался, и перебирая руками тихонько вылез к самому берегу. Оттуда толкнул рукой плот. – Крепко ли сел? Не снесет ли его река приподняв водой? Нет, не должен. Хорошо его течением прибило… Вот только куда? Туда ли, куда рассчитывали? Они залегли в воде, у кромки берега, прислушиваясь и вглядываясь в темноту. Андрей осторожно выставил голову, осмотрелся, и перебрался наверх. Мокрая одежда быстро сковывала движения и быстро набирала грязь. Снова лежали. И когда Андрей решил уже вытаскивать с плотика пулемет, они услышали кашель и немецкую речь. Где-то впереди, и чуть правее, – если лживый туманный ночной воздух не слишком путал со звуком, – был немецкий пост передового охранения. Андрей положил ладонь на руку Ефиму, потом тронул плечо Бектимера и неслышно достал с ножен на поясе финку с наборной ручкой разноцветного стекла. Ефим прихлопнул ответно его по руке, и достал свой нож. Бектимер тоже извлек свое пыряло, изогнутое, и сточенное многолетним острением до тонкой заостренной полоски, что почему-то придавало ему особенно зловещий и дурной вид.
Андрей поползу веред, вертясь червем и вжимаясь в землю, ощупывая перед собой землю. Немцев он по-прежнему не видел, и полз на примерно, как запомнил. Но вскоре опять раздавшийся приглушенный кашель направил его, как маячок. Наконец впереди привиделись какие-то неясные тени. В темноте, известно, если хочешь что-то увидеть, так не смотри прямо, а как бы краем, искоса. Впереди из темноты обрисовалась пулеметная ячейка, – дырчатый ствол в кожухе, опираясь на двуногу лежал на бруствере, а за ним маячили характерные немецкие каски. Один немец что-то сказал другому, и сперва Андрей не мог разобрать слов, но зато ясно слышал интонацию, в ней ловилась меланхоличная скука нескончаемо долгого дежурства.
