И это же «пустое и глупое», состоящее из привычек и простых желаний, притормаживало, не давая захлебнуться сознанию. Суетное и привычное, оставшееся жить на плоту одной лишь силой воли, а не силой прежней жажды жизни, с переменным успехом отгоняло скверные мысли. А перед сном сознание все назойливее возвращало к воспоминаниям, за которыми можно укрыться, — ведь оно, прошлое, уже случилось…
Начав работать после окончания юридического факультета секретарем в отделе криминальной милиции, Варя так или иначе ежедневно сталкивалась со смертью. Периоды привыкания, упаднического состояния духа, профессионального выгорания и неизбежно следовавшего за этим «выравнивания» соединились в единое полотно под названием «работа».
Целое дробилось на отрезки, в каждом из которых вчерашней идеалистке с легким нравом везло с окружением. Всегда кто-то, имевший б
Ее молодая психика довольно быстро приспособилась отделять «необходимое» от «личного» и до поры до времени позволяла всем этим периодам проходить без фатальных душевных потерь.
Когда пришло «личное», пережить свои травмы «по науке» Самоварова оказалась не готова. Годы ушли на то, чтобы принять смерть отца и матери. Пока они были живы, ей казалось, что она с ними не близка и, чего греха таить, она их часто осуждала.
Продолжала, защищаясь от боли, осуждать и после их ухода.
Вспоминать об этом она себе долгие годы запрещала — застрявшие в глубинах совести стрелы дурных мыслей и дурных слов оказались способными долетать сквозь десятилетия и бередить затянувшиеся раны.
Теперь ей мучительно хотелось разглядеть далекий спокойный берег, где мать и отец были еще молоды и здоровы, где картинки прошлого, пройдя сквозь невидимый фильтр, стали выборочными и яркими, будто память поставила себе целью вытравить из воспоминаний негативные эмоции и сохранить лишь нарядный видеоряд, чем-то похожий на тот, что маниакально пересылали друг другу по праздникам пользователи соцприложений: слишком яркие лучики солнца в окне, несуществующая ваза с искусственными цветами и красная мигающая гирлянда восклицающих букв.
Но сквозь этот эрзац все упрямее прорывалось реальное, в котором отцовская мимоза в хрустальной, с отколотым краешком вазе, была сыпуча и имела острый запах.
Лето босое, зеленое, несущееся стремительно, как электричка; красно-желтый гербарий в измазанном клеем альбоме; снежной, сугробной зимой — долгожданный подарок под синтетической, аляповато разряженной на фоне скромного убранства комнаты елкой, следом — сердитый февраль, самый короткий и утомительно длинный месяц в году.
Вот в это реальное, закрыв глаза, Самоварова и вгрызалась — хранившее в себе и радости и горести, оно
Не чувствуя, что родители ее балуют, особо гордятся или же просто, без оговорок, любят, Варя с детства привыкла полагаться на себя. Прыгала лучше всех в классики, вызывая не только зависть, но и восторги подруг, бегала «трёшку» наравне с мальчишками, за что в старших классах регулярно получала похвальные грамоты. Хорошо сдала выпускные экзамены и без проблем поступила в институт.
Родители одобряли, но сдержанно.
Отец, как правило, поздно приходивший с работы, воспитанием дочери практически не занимался, мать же всегда считала, что Варя все может делать лучше.
Пока они были живы, Варя была уверена, что больше любит отца. Возможно, это стойкое ощущение зародилось и укрепилось в ней благодаря коротким минутам его искренней нежности.
…Вот он зашел в комнату, где дочь, склонившись над учебником, заучивает нужные даты. Контурные карты, которые Варя не любила, уже готовы и отложены в сторону, домашка по математике сделана, и холодные, выделенные в учебнике черным даты исторических событий расплываются перед глазами.
Отец ласково треплет ее по затылку, и в маленькую Варину комнату посреди старухи-осени врывается ободряющее дыхание апреля.
— Что, ученая сова, хочешь исправить тройку?
— Четверку.
— А разве необходимо ее исправлять? — тихо смеется отец.
— Мама сказала.
— Что сказала?
— Что хорошист хуже троечника.
— Это еще почему? — деланно удивляется отец.
— Ну… — Варя долго и тщательно выдыхает из себя обиду на мать. — Троечник, он бездельник, а хорошист — амбициозный недоучка.
— Вот как, — в такт ей нарочито громко вздыхает отец. — Раз наша мама так считает, лучше получить пятерку.
— А если не получится? Историчка — вредная вобла.
— А ты попробуй! Не получится — возьмешь свою пятерку на другом предмете.
За стеной кухни гремят кастрюли, и отец, будто опомнившись, становится собранным и отстраненным…
