Люди, уставшие как от советской бюрократии, так и от неопределенности и нищеты, обрушившихся на них с началом правления команды либералов, повсеместно бастовали, и очень часто (как и сама Варвара Сергеевна) сами не понимали, чего хотят. Одни и те же с утра могли выступать за Руцкого, а к вечеру уже склоняться к поддержке Ельцина.
В те хаотичные, безумные дни, даже в ведомственном архиве дежурный сотрудник мог в рабочие часы уйти на очередной митинг или выскочить на пару часиков в магазин за едой.
Наблюдаемое ежедневно из окна поначалу казалось Варе нереальным — сотни обывателей покинули дома и жгли у Белого дома костры, пели песни, шумели, кричали, гудели, стучали арматурой и строили баррикады. С балкона Белого дома выступали осажденные лидеры, а охранявшие их силовики, пропуская оппозиционеров за заграждение и обратно, запросто с ними курили и дружелюбно болтали.
Через пару дней Самоварова привыкла, что происходившее — не кино. Она мучительно подавляла в себе желание примкнуть к митингующим, ведь там, в шаговой доступности, крутил колесо истории вихрь перемен.
Бывший опер назначил встречу на третье октября. Ссылаясь на здоровье, попросил молодую коллегу из Ленинграда встретиться поближе к его дому. Нимало не смущаясь, подчеркнул, что в качестве благодарности она должна будет помочь ему дотащить до дома какие-то книги.
Договорились встретиться на станции метро «Октябрьская». Возрастной опер оказался бодрым и с виду вовсе не больным. В руках у него было две увесистых сумки.
— От матери перевожу. Она у меня в книжном до пенсии работала. Черт знает, что творится! А так хоть библиотеку на крайняк продам, — пояснил он, сообщив множество неуместных подробностей о своей личной жизни.
Пока поднимались по эскалатору, опер сетовал на происходящее в стране — гиперинфляция и девальвация, двоевластие и нелегитимность — в ту пору этими словами ловко жонглировал даже школьник. Из словесного потока коллеги Варе удалось лишь ухватить и без того очевидное — что «надвигается какая-то страшная жопа».
Сторонников и Ельцина, и Руцкого опер ненавидел одинаково, впрочем, и обратно в Советский Союз не хотел. Почти всех, начиная с бастующих шахтеров и заканчивая творческой интеллигенцией, называл «бандформированиями» и вел себя так, словно совершенно забыл, по какому поводу встретился с коллегой.
Выйдя из метро, они сразу же воткнулись в плотную, воодушевленно- агрессивную толпу. Люди всех возрастов, среди которых были и женщины, беспрерывно — а многие до хрипа — кричали. Из заглушаемых ревом толпы, но уже как знамя переходящих от одного к другому фраз Варя уяснила, что надо строиться в колонны и идти к Белому дому, на подмогу.
Ей вдруг стало невероятно интересно: вот так, случайно, она получала возможность соприкоснуться с тем, чем дышал в последние дни взбудораженный до предела народ.
В ее родном городе эти два года, за которые, в агонии, прощался с жизнью Советский Союз, тоже происходило подобное — люди собирались, митинговали. Вот только там это ее не касалось — Варя ходила на службу, в обед отбегала с коллегами отовариться: масло, колбаса, сыр и даже сигареты были в дефиците, доставала через знакомых щуплых кур и, продолжая делать свою работу, пыталась не поддаваться панике. Главное было не вылететь со службы и прокормить дочку…
Потеряв на минуту бдительность, Самоварова не заметила, как стоявший позади нее и продолжавший что-то бухтеть ей в спину опер исчез. Решив, что эгоцентричный дедуля выбрался из толпы и отправился домой (ссылался же на плохое самочувствие!), она растерялась. Мобильных в то время не было, а в ее руке осталась увесистая сумка с книгами. Адреса сослуживца она не знала.
Телефоны-автоматы в те времена стояли у любого входа в метро, и Самоварова решила выждать несколько минут, чтобы ему позвонить.
— Девушка! — окликнул прижимавший ее слева парень. — Как вас зовут?
Он был молод — около тридцати — и невероятно хорош собой. Скуластый, твердолобый, с тонким длинным ртом и жадным до жизни взглядом холодного василькового оттенка глубоко посаженных глаз. Подобный типаж режиссеры обычно брали на роли обворожительных подонков.
— Может, ну их всех на фиг? Пойдемте прогуляемся? Кофе выпьем, по мороженке съедим?
В его голосе слышался едва уловимый, типичный для москвичей, часто выделяющих букву «а», акцент.
— У вас есть монета? Мне надо позвонить.
В то время, несмотря на его лихость, люди были открыты друг другу. Диалог с незнакомыми на улице, в бесконечных очередях или в таких вот столпотворениях, вовсе не означал возможность развития дальнейших отношений. Случайно разговориться и узнать много нового можно было хоть с профессором, хоть с бандитом, а нарваться на хамство случалось и от учителя или инженера — нищета и беспредел озлобляли некоторых до крайности, а иных делали хитрее или человечнее.
— Девушка, — не отлипал парень, — ну зачем вам это грозное шествие? Еще на ОМОН нарветесь в суматохе, пострадает ваша неземная красота. Говорят, «черемуху» вчера в ход пустили, резиновыми палками оппозицию бьют.
