— Я не обижаюсь. Но раз ты принцесса, мы с тобой не равны по положению.
— Это как раз не имеет большого значения. Кроме того, за мной уже нет надзора. Но я должна подумать. Мои соотечественницы выходят замуж однажды и на всю жизнь. А живем мы долго… раз ты не согласен сочетаться браком по нашим законам, у меня есть время, пока я не решу креститься.
Дик нехотя покивал:
— Хорошо, подумай. Я понимаю… Хотя и не до конца.
Серпиана прыснула, нагнувшись над шитьем.
— А может, я хочу тебя помучить!
— Достойная цель.
Оба рассмеялись, наверное, с облегчением, что благополучно разрешился сложный клубок проблем в одном-единственном разговоре, и корнуоллец отправился заниматься делом.
На корабле он был как дома, он инстинктивно чувствовал движения палубы и, словно бывалый матрос, начинал ходить, раскачиваясь, приноравливаясь к ней, переваливающейся наподобие толстяка. Его никогда не мучила морская болезнь, он даже не знал, что это такое. Его не мутило, как Трагерна, от одной мысли, что под килем — больше полумили бездны. Ему казалось, что ветер, дующий в спину, превращает его в чайку, скользящую по верхушкам волн, и нет никакой угрозы под ногами, потому что его окружает равновеликая бездна, и она ему родственна. Придерживаясь за леер, он вдыхал терпкий йодистый воздух, и ему было спокойно и хорошо.
К полудню королевский корабль ушел вперед, за ним спешили остальные, а вот "Святая Анна" и тот корабль, что принадлежал графу Йоркскому (с простеньким именем "Перепел"), сблизились, с борта на борт перекинули трап. Моряки потащили бухту каната, потому что, как оказалось, на "Перепеле" лопнул какой-то из лееров, перетершись о крюк. Заодно обменялись и припасами, потому что на одном корабле лепешек было больше, чем удалось бы съесть, пока они не зачерствеют, на другом же имелась отличная копченая рыба.
Ощущение опасности схватило сердце корнуоллца в самый последний момент, когда предпринимать чтото оказалось уже поздно. Можно было лишь предполагать, что мысль сделать именно такой, а не иной ход, пришла в голову графу в тот миг, когда он углядел Серпиану, подошедшую близко-близко к фальшборту, чтоб получше рассмотреть позолоченную резьбу на кормовой рубке. Один из рыцарей графа, на этот без кольчуги и меча, уловив жест Йорка, кинулся доскам, перекинутым с борта на борт, и схватил девушку. Растерянная, она проделала несколько каких-то движений, и рыцарь отлетел в сторону, но ему на смену кинулся второй — с веревкой и ловко захлестал плечи Серпианы. Дернул на себя и, поймав в объятия, попытался вывернуть руки.
Вывернуть-то вывернул, но красавица почему-то вскрикнула и не замерла, боясь шевельнуться, а продолжила движение, хоть, по логике, это было не возможно. Треснуло по шву платье. Девушка просто выдернула свою тонкую ручку из хватки. И тогда, понимая, что все идет, кажется, не так, как надо, первый рыцарь, очень быстро поднявшийся и прыгнувший обратно к фальшборту, просто ударил ее по голове и поволок на "Перепел".
К тому моменту Дик уже был всего в паре шагов от трапа, добрался туда, прыгая через тюки и бухты канатов, но замер в тот момент, когда у горла его спутницы блеснул нож и державший ее гаркнул:
— Стой!
Замер почти у самых сходней, но не совсем. Бегать по палубе — сложное искусство, потому что качает, потому что проходы узки, потому что под догами постоянно оказываются люди. Да даже если у самого трапа, прыгать было бы слишком далеко. Не успеть.
Серпиану, находящуюся в полуобморочном состоянии, сноровисто опутали веревками, но нож не дрогнул ни на миг. У Дика побелели скулы, в остальном он выглядел таким же, как всегда, разве что более напряженным.
Глупо говорить что-то вроде: "Отпусти ее", потому что даже дурак поймет, что, если некто взял заложницу, он это сделал зачем-то, а не для того, чтоб просто немного подержать и отпустить по первому требованию. Поэтому корнуоллец не стал говорить ничего подобного и только спросил:
— Что тебе нужно?
— Я тебе отвечу, — сказал граф Йоркский, неторопливо подходя к фальшборту "Перепела".
Он смеялся, видя цель, к которой стремился так давно, смеялся и сам не понимал этого. Глаза сверкали ликованием, как у военачальника, одержавшего самую главную, самую блистательную в своей жизни победу, и смотрел на него было неприятно. Его вид не возбуждал ни страха, ни чувства собственной беззащитности, а лишь жалость, что цель эта столь непочтенна. И, понятно, презрение.
— Разумеется, мне нужен ты, — сказал он. — Так что ты сейчас перейдешь на мой корабль и дашь себя связать.
— Интересно, женщину-то зачем впутывать?
— Раз уж ты так быстро бегаешь… Как любой трус.
— А-а… Ну-ну. — Дик смерил Бальдера взглядом с ног до головы. — Хотелось бы знать, с графом Сомерсетом за то же самое ты собираешься проделать похожую штуку? Или это только мне такая честь?
Граф Йоркский побагровел. О связи жены с Сомерсетом он, конечно, знал, но поддерживал дружеское отношения с этим могущественным сеньором и не думал мстить ему. Это все равно было бы невозможно.
