А может?.. — Альберт Игнатьевич вдруг усмехнулся, словно ему только что пришло в голову что-то забавное. — А может, Вам вообще не стоит с ним разговаривать?.. А?.. Антонина Захаровна?.. Так Вы только скажите! Отдайте мне тогда амулет прямо сейчас и произнесите вслух: «Раб!» И всё! Он Ваш. Зачем, действительно, время-то терять? Ну?..
Антонина Захаровна хотела уже что-то сказать, но в этот момент лежащий на полу юноша вдруг на миг поднял голову и кинул на Антонину Захаровну быстрый взгляд. И было в этом его взгляде столько нежности, тихой, безнадежной мольбы и какой-то страшной, нечеловеческой тоски и грусти, что слова буквально замерли у женщины на устах. Застряли в горле.
— Ладно, — после небольшой паузы вздохнул Альберт Игнатьевич, — дело Ваше. Я Вас предупредил. Я вернусь через полчаса. И не забудьте, о чем я Вам говорил! Не верьте ни единому его слову! Ни единому! Это — демон. Искуситель.
Альберт Игнатьевич еще раз ободряюще улыбнулся на прощанье Антонине Захаровне, легко поднялся и вышел.
Антонина Захаровна осталась сидеть в кресле, судорожно прижимая к животу гладкую и прохладную на ощупь фигурку и неотрывно глядя на…
Он медленно поднял голову и улыбнулся. Антонина Захаровна почувствовала, что у нее перехватило дыхание и глаза застилают слёзы.
Да! Это был он!.. он!.. Все эти годы вдруг внезапно исчезли, истлели, растаяли, словно их никогда и не было; и она снова была той… юной… наивной и доверчивой девчонкой… влюбленной до безумия, до неистовства, по потери самой себя!..
Антонина Захаровна ощутила, что она проваливается, проваливается куда-то, в какую-то сладкую манящую бездну, растворяется, тает, тонет в ней, в его глазах, в этом влажном, бездонном, мерцающем взгляде. Он затягивает, дразнит, притягивает ее, обещает и таит в себе так много!.. что-то неслыханно-прекрасное, какие-то немыслимые восторги и наслаждения! манит забыть всё, махнуть на всё рукой и броситься, кинуться с головой в этот упоительный океан неги и страсти. И нежности! В этот водоворот, в этот омут! И утонуть в нем. А там — будь, что будет!
Лишь бы только быть рядом с ним, с ее любимым… вот сейчас встать… подойти к нему… обнять и прижаться, прижаться к нему… крепко-крепко!.. прильнуть… навсегда… навек!.. отдать, пожертвовать ради него всем… собой, жизнью, судьбой… Всем! Только бы любить его, только бы видеть его, только бы дышать им…
— Хм! — раздался вдруг в голове у Антонины Захаровны какой-то отчетливый смешок, в котором почудился ей почему-то голос Альберта Игнатьевича, и она словно очнулась.
Он был уже совсем рядом. Он сидел на полу у ее ног и гладил ей руки, тихо и ласково, с невыразимой любовью целовал их, каждый отдельно пальчик… Забытая и брошенная фигурка небрежно валялась рядом с креслом.
Антонина Захаровна резко, не успев даже ничего понять и подумать, одним рывком высвободила руки, нагнулась и крепко схватила амулет.
Её любимый не сопротивлялся. Он не пытался ее удержать, как-то помешать ей. Он лишь бессильно уронил руки и безвольно опустил на грудь голову. И было в этом его жесте столько тихой покорности, тоски и боли, что Антонине Захаровне стало вдруг его безмерно жаль, как будто она его только что чем-то незаслуженно обидела, оттолкнула, предала…
Ей захотелось его как-то утешить, успокоить, сказать что-то хорошее, приятное, но она не знала, что.
— Прости меня! — вдруг неожиданно вырвалось у нее. Он с удивлением поднял глаза.
— Что ты, милая! — с бесконечной любовью и состраданием глядя на нее, тихо произнес он. — Это ты меня прости. За всё! За все годы без меня. За то, что я ушел тогда. Но знаешь, любимая, я ведь не мог остаться!..
— Ты меня любишь? — замирая, спросила Антонина Захаровна.
— Люблю ли я тебя!? — с горечью воскликнул он. — Я люблю тебя так, как могут любить одни только боги! Или демоны. Даже сильнее! Даже еще больше!!
— Больше?.. — как эхо, зачарованно откликнулась Антонина Захаровна.
Ей хотелось слушать и слушать его, еще и еще. Смотреть, любоваться им, упиваться звуками его голоса. Чтобы он говорил и говорил, рассказывал и рассказывал о своей великой любви к ней!.. Божественной! Дьявольской. Демонической!
— Больше! — с еще большей горечью глухо подтвердил он. — Больше, чем дозволено даже богам. Я оставил тебе свой амулет, хотя и не должен был, не смел этого делать…
— Но почему же ты все-таки тогда ушел!? — с укором и переполненным слезами сердцем переспросила Антонина Захаровна. — Ты боялся наказания?
— Я ничего не боюсь, женщина! Ничего и никого! — гневно вскинул он голову, и Антонине Захаровне вдруг почудилось на мгновенье, что у ее возлюбленного выросли за спиной два огромных черных крыла, а на его точёном мраморно-прекрасном лице промелькнуло на миг что-то до такой степени властное, дикое, непокорное, неукротимо— гордое и надменное, что она даже отпрянула невольно и зажмурилась слегка, как от вспышки яркого света.
У нее захватило дыхание, настолько он был в этот момент божественно-величественен и дьявольски-красив. Да! Это был ангел. Пусть и падший. За которым можно было пойти куда угодно. Даже в ад.
