Набрав номер местного отделения милиции, он несколько минут ждал, когда же дежурный поднимет трубку, подумал, что тот, наверное, замордован, голова опухла от звонков и сообщений об убийствах, грабежах, насилии, кражах, и к телефонному аппарату относится уже, надо полагать, как к личному врагу. Наконец дежурный поднял трубку.
Бессонов спокойно, четко и размеренно выговаривая каждое слово, назвал свою фамилию, имя с отчеством, следом – адрес, потом без дрожи в голосе добавил:
– Я только что убил двух человек.
– Вы что, смеетесь? – не поверил дежурный, от неожиданности у этого человека даже сел, сделался сиплым голос.
– И не думаю. Я действительно только что убил двух человек из ружья.
– Повторите-ка свой адрес.
Бессонов вновь продиктовал в телефонную трубку свой адрес.
– Это у вас была стрельба?
– У меня.
– Мы ее уже зафиксировали.
«Надо полагать, что зафиксировали, – с усмешкой подумал Бессонов, – каждая вторая из бабушек, грызущих семечки, – стукачка, такими их воспитала система. Сталин с Берией и иже с ними».
– К вам уже выехали. Вы слышите меня?
– Отлично слышу.
– Ничего не трогайте в квартире, понятно?
Бессонов повесил трубку. Стал ждать. Он быстро погрузился в какое-то одуряющее оцепенение, комната перед ним расплылась, потеряла свои очертания, сделалась незнакомой, в горле что-то захлюпало, боль от ударов, пропавшая было, проснулась вновь, ошпарила нутро, он зашипел, втягивая в себя воздух, замер и начал уговаривать боль. Бессонов знал, что боль проходит быстрее, если ее уговаривать.
Он очнулся, когда послышался шум, потер пальцами виски, приходя в себя, приподнялся на тахте, но сил у него не было и он, вяло покивав самому себе, опустился вновь. В конце концов, милиционеры – люди дюжие, уволокут его в участок даже на плечах. Дверь открылась, на пороге появился здоровый, с огромными литыми плечами молодой человек в кожаной куртке, выкрикнул зычно:
– Антон! Егор!
Этот парень как две капли воды был похож на тех, кого Бессонов убил, – тот же взгляд, тот же, ничем не омраченный, не отяжеленный никакими мыслями лоб. Из-за парня выдвинулся пожилой быстроглазый человек – нотариус, как понял Бессонов, – сморщился жалобно:
– Что-то здесь не то! Здесь мясокомбинатом пахнет.
Выстрелили они одновременно – Бессонов из своего ружья, а парень – из блестящего никелированного пистолета заморского производства. Быстроглазый нотариус в этот момент уже испарился. Он исчез стремительно, словно дух бестелесный, растаял и мог уже находиться где-нибудь в районе Киевского вокзала. Бессонов был хорошо знаком с такими людьми, как этот нотариус.
Пистолет в руке парня выбросил острый крохотный язычок – из короткого никелированного ствола и спрятался обратно, будто в змеиный рот. Бессонов получил два удара сразу – в правое его сильно толкнуло ружье, в левое ударила пуля. Бессонов запрокинулся на спину, вскрикнул испуганно, но в следующий миг вскочил. Ружье выпало у него из рук, голова наполнилась холодным дребезжащим звоном, мелькнула испуганная мысль: «Как же я без ружья-то?» Но гостю было уже не до Бессонова – мощная свинцовая «турбинка», выплюнутая ружьем, сбила его с ног. Гость уже лежал. Он громко икнул, схватился одною рукою за горло, второй ткнул в Бессонова, но пистолет вывалился из руки, шлепнулся на пол рядом с телом.
Парень снова икнул, прижал к горлу вторую руку, мгновенно окрасившуюся кровью, оторопело, почти невидяще поглядел на Бессонова и оттолкнулся ногами от пола. Угасающим сознанием он понимал, что надо спешно покидать это место, засвечиваться нельзя, скоро здесь будет милиция, сделал второй гребок ногами, потом третий, добрался до двери и надавил на нее спиной.
Дверь покорно распахнулась, и стрелок в форменной кожаной куртке – Бессонов понял, что кожаные куртки у этих людей были униформой, – вывалился на лестничную площадку. Бессонов проводил его глазами и, держась окровавленной рукой за плечо, тихо опустился на пол. Он боялся потерять сознание, понимал, что тогда никто уже не сможет защитить ни его дом, ни его жену, ни его самого. Хриплым, едва слышным голосом он позвал жену. Та услышала его, вышла из боковушки, припала к плечу Бессонова, заплакала.
– Не надо, – морщась от боли, попросил он, – подтяни-ка лучше ко мне ружье. Вдруг еще кто-то появится!
Пространство перед ним сделалось красным, жарким, узким, от боли он быстро ослаб. Попросил жену, чувствуя, как тяжелеет, становится чужим язык:
– И быстрее вызывай «скорую помощь», иначе я умру.
Жена всхлипнула зажато, слезы застряли в горле, шепотом попросила Бессонова:
– Не надо, не надо… Не умирай. Ну пожалуйста!
Чем-то очень простым, домашним и одновременно нелепым повеяло от этой просьбы, он что было силы стиснул рукой простреленное плечо, погрузился в некую жаркую немоту, попробовал думать о чем-то хорошем – о своем прошлом, о детстве, о счастливых случаях, но все перекрывала тяжесть прошедшего дня, и Бессонов угрюмо повесил голову. Чтобы не потерять сознание, он закусил зубами губу и ждал – вот-вот приедет милиция, а следом и «скорая помощь»…
