Этими слезами Антон и добил Бессонова, он опустил ствол ружья. Пока он не осознавал, что произошло, он просто думал о том, что боли больше не будет, никто не станет бить его в грудь и живот, не потащит за воротник к бумаге, подписать которую – все равно что подписать свой собственный смертный приговор. Бессонов закусил нижнюю губу, закусил сильно, но боли не почувствовал.
Лицо его исказилось от тяжелого внутреннего озноба, он глухо застонал. Стон словно бы отрезвил Антона. Он вытер слезы и неожиданно, с места, прыгнул на Бессонова.
Бессонов прозевал его прыжок, вернее, самое начало прыжка – расслабился, обмяк, засек только, что лицо Антона странно увеличилось и заслонило собою все пространство, даже стены квартиры. В следующую секунду Бессонова оглушил крик, и он закричал ответно, понимая, что Антон сейчас разделается с ним – пришел конец… Он успел все-таки поднять ружье и коротким, очень точным ударом – все получилось само собою, – отбил от себя Антона.
Прикладом Бессонов попал парню точно в низ подбородка, тот даже взвизгнул, не ожидая удара, Бессонов почувствовал, как раздался костяной хряск, Антон отлетел назад, покатился по полу, но в ту секунду пружинисто вскочил и в низкой стойке рванулся к Бессонову, надеясь опередить его и выбить ружье из рук.
Хоть и оглушен был Бессонов, хоть и ныло внутри все от боли, от горечи и обиды, а тело одрябло, но Антон не опередил его, Бессонов оказался быстрее – когда Антон выпрямился, переходя из низкой стойки в высокую и выбросил вперед кулак, чтобы свернуть Бессонову набок лицо, Бессонов развернул ружье и, не целясь, выстрелил.
Выстрел оказался метким – жакан всадился Антону прямо в лицо, превратив его в страшную кровяную котлету, смазав разом все, что отличало его физиономию от других – мелкие зубы, глаза – два огромных шара на прозрачных, как рыболовная жилка, нитках, нос – мягкую гуттаперчевую нашлепку. Руки Антона бескостно взлетели, словно замахиваясь угрожающе на Бессонова, Бессонов отшатнулся от Антона, боясь запачкаться кровью, но не успел – кровь под напором брызнула прямо на Бессонова – видно, жакан перебил у налетчика какую-то артерию.
Антон сделал на подгибающихся, еще живых ногах два шага и завалился назад прямо на своего напарника. Ноги его взметнулись вверх, показав две грязные подошвы, и Бессонов ощутил, как по горлу его шваркнуло что-то дерущее, жесткое, словно наждак. Он выругался хрипло, не осознавая пока, что произошло:
– С-суки!
Поморщился, услышав, как Антон, с мозгом, превращенным в фарш, все еще конвульсивно стучит ногами по полу, дергается, руки у него приподнимаются над телом, страшно шевелят пальцами. Бессонов разомкнул ружье, выбил из стволов патроны – те звонко запрыгали по паркету, и прошел к письменному столу, достал из ящика еще два патрона, заряженных пулями-турбинками, сунул их в черные, кисло пахнущие выстрелами стволы.
– Вроде бы нотариус с кем-то должен прийти, – пробормотал он хрипло, по-прежнему чужим голосом, – ну идите, идите… Встречу вас достойно.
Брезгливо обошел Егора с Антоном, – Антон продолжал дергать ногами, но уже слабее, тише, под тело натекло много крови, она расползлась алыми струйками по паркету, – взял на кухне нож и обрезал веревку, которой его жена была привязана к батарее, равнодушно подивился про себя: и когда этот юный ублюдок умудрился ее привязать и где только веревку взял? Жена едва слышно вздохнула, развернулась к Бессонову спиной и начала сползать на пол.
Приставив ружье к стенке, Бессонов неловко подхватил ее, закряхтел, потом подсунул руку под ноги, оторвал от пола, взял «вес», кряхтя оттащил в боковую комнату, положил на кровать, нежно погладил жену рукою по щеке, прошептал:
– Прости меня, очень прошу. Я доверился, и мы попали в беду. Ты была права, это – ублюдки, прости меня…
Ему показалось, что в комнате, где лежали Егор с Антоном, кто-то зашевелился, он стремительно выскочил из боковушки, на ходу ловко подхватил ружье, глянул неверяще – это что же выходит, он стрелял шоколадными батончиками, а не жаканами, и ублюдки живы? Поморщился: в комнате пахло сырым мясом. Крови стало больше, через красную страшную лужу надо было уже перепрыгивать.
Нет, кожаные герои не шевелились, Бессонов подошел к окну, прижался лбом к ошпаривающе холодному стеклу, глянул вниз.
Бабок на скамейке не было – как ветром сдуло. «Значит, слышали выстрелы, – подумал Бессонов, – а раз так, то уже вызвали милицию. Ментов можно не вызывать».
Он сел в кресло, поставил ружье между коленями, огладил пальцами ствол – тот еще хранил тепло выстрелов, оба дула. «Нет, надо все-таки самому позвонить в милицию, – подумал он спокойно, холодно – Бессонов понимал, что двумя выстрелами он отсек прошлую жизнь от настоящей. – Пусть уж наряд приедет по моему вызову».
