– Вы поймите, сердце у вас износилось настолько, что может остановиться в любую минуту, сосуды произвестковались – их надо менять метрами, целыми метрами, – краснолицый доктор энергично вздернул указательный палец, – в почках уже не камни, а булыжины, их надо дробить, растворять, размягчать… не знаю, что надо делать, в больнице вам скажут! Так что не играйте больше в поддавки со своим здоровьем, я не хочу за вас отвечать… Либо вы едете в больницу сами, либо я вас отправляю туда силком. На «скорой». Либо – либо, выбирайте… третьего не дано.
– Поеду сам.
– Хорошо. – Врач остыл так же быстро, как и раскалился, заполнил типовую бумажку – направление в больницу, не глядя протянул ее Боброву: – В регистратуре поставьте печать и – с богом! Следующий! – рявкнул он по-фельдфебельски басовито, прошибая своим голосом дверь, и верно ведь, прошиб – облезлая дерматиновая дверь перед Бобровым готовно распахнулась, на пороге появилась тощая девица в потертых черных джинсах.
Бобров пропустил ее, вышел, подслеповато глянул в длинный конец коридора, где кучками напротив дверей сидели люди, посмотрел на свои руки – желтоватые, с болезненной влагой, проступившей из крупных пор, затяжно вздохнул.
Был Бобров инженером, специалистом по городскому хозяйству, хорошо знающим свое дело, а вообще-то являлся тем самым винтиком, на который никогда не обращают внимания, но без которого всякая большая сложная машина вдруг начинает прокручиваться вхолостую. Он еще раз вздохнул – расстроенный был, сунул в карман направление, подписанное краснолицым эскулапом, и поехал домой – надо было собирать вещи и ничего не забыть, чтобы в больнице чувствовать себя человеком. Не то ведь забудешь кипятильник или бритву – и все, уже полуголодный ходишь, без промежуточного, между обедом и ужином, чая, и неряшливый, как разбойник-волосан, вытаскивающий в подъездах газеты из чужих почтовых ящиков…
Жены дома не было – она работала в коммерческой структуре, делающей деньги из воздуха, часто задерживалась, случалось, приходила домой нетрезвая, пахнущая табаком, мужским одеколоном, коньяком, еще чем-то – деньгами, что ли, дважды вообще возвращалась под утро, с припухлым красивым лицом – Людмила выглядела много моложе своих лет, в ней текла далекая янычарская кровь. Один из ее предков, бравый запорожский сечевик, привез себе «коханую» из-за моря, из Турции, – такие женщины до семидесяти лет остаются тридцатилетними, а потом разом сдают, превращаясь в рухлядь. Возвращаясь домой под утро, Людмила вызывающе щурилась на Боброва, ожидала, что тот начнет упрекать.
А он ничего не говорил, молча открывал жене дверь и уходил в свою комнату.
Однажды она ему бросила со странным сожалением:
– Ты даже слова резкого сказать не можешь, а уж ударить… – Жена замолчала, подыскивая нужное определение, и, видать, подыскала, но не высказала его вслух, лишь сощурила презрительно глаза и вздохнула.
Да, в ней вон через сколько времени проступила заморская кровь, цыганская таинственность, вороватость – и это было, как было и странное желание ощутить боль от крепкой мужской руки. А Бобров не мог причинить боль, он вообще не мог ударить человека.
– Эх ты! – добавила жена в тот раз, хотела отодвинуть Боброва в сторону, но он резко, по-солдатски, на одной ноге развернулся и ушел к себе – прямо из-под руки ушел, такое осталось у жены впечатление.
Дальше – хуже. Жена иногда задерживалась нарочно – никто ее нигде не задерживал, ведь она была хоть и красива, но уже не та смазливая девчонка, на которую, как на сладкую ягоду, слетались разные любители «клубничного промысла» – у нее и лицо обвяло, и губы пошли морщинками, и глаза из сочных, зеленых, будто у лешачихи, превратились в блеклобутылочные, мутноватые. И вновь повторялось старое: жена, пахнущая табачным дымом, водкой, с размазанной помадой на губах, мятая, улыбалась, глядя на Боброва в упор, ожидая, что муж в конце концов взорвется, но муж не взрывался, лишь запирался у себя в комнате, этим все и заканчивалось.
Зарабатывал Бобров раз в шесть меньше жены, хотя без его мозгов, без его рук в Москве бы в тоннелях никогда не просыхала вода, а в дождливые дни и в пору таяния снега эти подземные прогалы можно было бы вообще одолевать лишь на катере – тонули бы не только легковушки, тонули б огромные грузовики, из кранов на кухнях текла бы навозная жижа, а из туалетов нельзя было бы спустить дерьмо. Но что делать, раз время пришло такое, когда мускулы банковского охранника стали стоить дороже мозгов профессора, а ловкость умеющего хорошо обманывать палаточника ценится ныне выше честности врача и производственной хватки инженера.
А если брать разные накрутки, премиальные, отпускные, «пайковые», «дорожные», «обеденные» и прочие прибавки, то заработок Людмилы был не в шесть, а в шестнадцать и даже в двадцать шесть (и такое случалось) раз выше заработка инженера Боброва.
