– А как же! И сорокаградусной, и той, что покрепче. Всякими моющими средствами… Вплоть до керосина.
– Это само собой разумеется, – успокоенно пробормотал Королев и повернулся лицом к стене.
Бобров вышел в коридор, держась руками за стенку, добрел до середины, где сновали вверх-вниз лифты, выжидал, когда кабина остановится на его этаже. Когда кабина остановилась, Бобров поинтересовался:
– Вверх?
– Вверх!
Он вошел в лифт, встал у стенки – ему специально освободили место, – откинул голову назад и закрыл глаза. Почувствовал, что его повело, понесло в сторону, будто пушинку, в ушах раздался звон, а где-то глубоко внутри родился холодный, колючий, словно крупная летняя градина, пузырек, медленно пополз вверх, к глотке, останавливался вместе с лифтом, замирал на очередном этаже, чтобы выпустить пассажира, и едва лифт начинал свое движение, пузырек полз дальше.
Он был очень неприятный, хотя и знакомый, этот пузырек.
Наконец Бобров почувствовал, что остался в кабине один, открыл глаза, провел пальцем по щитку с кнопками, давя на самую верхнюю, рядом с которой на металл был наклеен кусок лейкопластыря и шариковой ручкой нарисована цифра. Лифт привычно лязгнул своими натруженными суставами, малость приподнялся и остановился.
Он выбрался из лифта и по лестнице поднялся к люку, выводящему на крышу, попав на воздух, замер на секунду – холодный ветер начал заталкивать его обратно, в теплый квадрат люка, через который он вышел, из люка тоже дуло, несло проволглым человеческим теплом, застойным больничным духом, этот дух не пускал Боброва обратно. Он затоптался смятенно, не решаясь сделать следующий шаг, – мороз перехватил дыхание.
– Эх, родные мои, мои так называемые домашние, – пробормотал он горько, – что же вы со мною сотворили, а? И что я вам сделал, чтобы со мною так поступать, а?.. Все, – пробормотал он глухо, – финита ля комедия!
Принесшийся ветер накрыл его охапкой снега, он попятился, ухватился рукой за стылую железную скобу, боясь, что его сдует, влажная кожа больно прилипла к железу, но Бобров не почувствовал боли.
Раньше он задумывался иногда о смерти, страшился ее – смерть представлялась ему чем-то безобразным, тяжелым, а сейчас он понял, что это не так, – смерть может быть и облегчением. Он больше не боялся ее.
Ветер неожиданно стих. Земля с высоты имела круглый вид, дома напирали друг на дружку, словно детские кубики, теснились, свободного пространства почти не было. Он оттолкнулся рукою от скобы, за которую держался, и медленно прошел к краю крыши.
Горбатая дорожка, проторенная через старый сад, отсюда выглядела едва приметным стежком, воробья – маленького, убитого морозом, не было видно. Бобров ощутил себя таким же воробьем, пока еще живым, но до небытия его отделял шаг – совсем маленький, птичий. Переступить черту было для него уже делом плевым. И он сейчас ее переступит.
– Я – тоже воробей, я тоже, – пробормотал он хрипло, попробовал представить себе, что делает сейчас жена, и не смог – он даже не смог вспомнить ее лицо, вот ведь как. Он понял, что уже полностью отсечен от своего прошлого.
Острая жалость заставила закашляться – это прошлое пробовало его удержать, затягивало назад, в распахнутый квадрат двери. Бобров, торопясь, боясь того, что не выдержит, передумает, перешагнул через оградку – последнее препятствие, стоявшее на его пути, глянул вниз.
Набрал побольше воздуха в грудь и шагнул вперед. Земля медленно, словно большая величественная птица, совершила вокруг него плавный облет, ударила в лицо морозом, снегом, еще чем-то железно захрустевшим на зубах. Она приближалась к нему угрожающе медленно, но в какой-то миг движение ее убыстрилось, и Бобров почувствовал, как от резкого толчка у него разрывается сердце.
…Врачей больницы потрясло не то, что Бобров покончил с собой – самоубийцы здесь случались и раньше, потрясло другое: ровно через час после гибели Боброва в больнице появилась ладно одетая, обильно накрашенная женщина цыганского вида с шустрыми глазами и большим ртом; вместе с ней – голенастая, с нежным лицом девчонка – почти подросток, но чувствовалось, что она уже знакома со многими взрослыми тайнами…
Опоздали они ровно на час. Никаких телефонных звонков им конечно же не было, они разыскали Боброва по его записке. И приди они на час, на полтора раньше – Бобров наверняка бы остался жив.
А может, и нет. Кто знает… Ведь у всех свое время прихода в этот мир и ухода из него.
В конце октября неожиданно зарядили морозы, нитка термометра на градуснике упала до минус десяти, хрустящий, похожий на крупу снег быстро задубел, прилип к земле, сверху еще навалил снег, пушистый, плотный, и вся земля, дома и дороги в конце октября выглядели уже как в декабре либо в январе – все свидетельствовало о том, что вряд ли тепло вернется на эту землю.
