Но Людмила с Леной не появились и на следующий день. И на следующий… Боброву казалось, что кто-то взял да перерубил шланг, через который он дышал.
Он еще раз попросил врачей, чтобы те позвонили домой – пусть сделают маленькое служебное одолжение, но, видать, в мире, в природе все было настроено против него: ни Людмила, ни Ленка в больнице не появились.
Бобров понял, что ждать больше нечего.
Я не могу осуждать врачей, бравших у Боброва бумажки с домашним телефоном и не позвонивших его родным, – в их обязанности это не входит. Да у врачей и без того много дел и проблем – не хватает медикаментов, не хватает штатных сотрудников, не хватает медсестер, на каждом враче лежит огромная нагрузка – больных стало куда больше, чем раньше.
Как бы там ни было, никто из врачей не позвонил Боброву домой. Или просто не дозвонился.
С другой стороны, врачи отнеслись к просьбе больного не по-врачебному – им ли не знать, как влияет состояние духа больного на течение болезни.
…Покачиваясь, он подошел к окну, оперся обеими руками об узкий подоконник, посмотрел: что там, на воле?
Больничный сад был гол, пуст; по макушкам мелких, ороговело-твердых сугробов бежала поземка – лихая, кудрявая, шустрая. Блеклое, уродливо крохотное солнце путалось в небесном тумане, светило слабо и безрадостно. Деревья тихи и грустны.
«Они спят, – подумал Бобров, – спят деревья, и им хорошо».
На ближайшей яблоне – старой, с разваленным комлем и скрюченными от хвори ветками – сидел воробей. Одинокий, нахохленный, жалкий комочек пуха на секущем ветру. Ветер пробовал сбить его с сучка, но воробей прочно держался на ветке, будто бы смерзся с нею.
– Эй! – засипел Бобров, постучав пальцем по стеклу. – Эй! Ты же замерзнешь! Эй! – Но воробей на стук не обратил никакого внимания, сипенья же вообще не услышал.
Мороз на улице, судя по рисунку, образовавшемуся в углах окна, был немалый, мороз-рукодельник изобразил тропические цветы, гнутые лапы папоротника, гибкие лианы, рисунок полз вверх, а сверху вниз двигался такой же затейливый рисунок. Воробей на ветке рисковал – мороз запросто мог откусить ему лапы.
Вдруг Бобров понял, что воробей мертв, он окаменел, застряв на яблоневой ветке – видать, примеривался, куда нырнуть, где под крышей есть тепло, да не успел спрятаться – мороз оказался проворнее его.
Бобров засипел, помял пальцами горло и отступил от окна к кровати, повалился на нее спиной. Скривился небритым лицом – он вдруг сам почувствовал себя воробьем, сидящим на обледенелом сучке, со всех сторон обдуваемым ветром, обдираемым морозом, в горле у него что-то сжалось, заскрипело тоскливо, и он забылся.
Очнулся только Бобров от того, что в палате появился сосед. Сосед уже заимел в больнице друзей и, случалось, лечился не только лекарствами. Впрочем, это тоже было лекарством, его принято считать народным.
– Ну что, брат, – жалобно, сочувствуя соседу, Королев пошмыгал носом, промокнул глаза серым нестиранным платком, – опять твое бабье не появилось? – И когда Бобров не ответил, вздохнул понимающе: – Ох, бабье, бабье! Сколько же мы, мужики, от него терпим! – он сжал руками голову, покрутил ее, как тыкву, из стороны в сторону, – сколько терпим – что ни в сказке сказать ни пером описать.
Через пять минут он уже мерно работал огромным кадыком, будто поршнем диковинного механизма, и издавал звуки, не поддающиеся описанию.
А Бобров лежал и думал о том, что значат для всякого нормального человека его домашние, его семья. Это и опора, и надежда, и здоровье, и радость, и горе. И силу свою человек черпает только дома, в семье, и жив бывает до тех пор, пока не порвана пуповина, связывающая его с домом.
Он понял, кто он такой, а точнее, что он такое в своем доме. Воробей, замерзший на обледенелой яблоневой ветке, погибший потому, что ему некуда было деться… Воробью мертвому в этой жизни легче, чем воробью живому, вот ведь как.
Эта мысль неожиданно ясно высветилась в его мозгу: а ведь и в самом деле, мертвому легче, чем живому…
– Легче, чем живому, – пробормотал он, поднялся с кровати и снова подошел к окну.
Поземка кончилась, низко над землей с автомобильной скоростью неслись неряшливые тяжелые облака, скреблись о макушки деревьев, пикировали на крыши домов, уносились за окраину сада, за горизонт, ветер сделался смирнее, воробьиный пушистый комочек, приклеившийся к ветке, теперь не трепало. Бобров привычно глянул на горбину дорожки: не идут ли по ней Людмила с Леной?
Дорожка была пуста.
Бобров сбросил с себя спортивную куртку «адидас» – китайская подделка, фальшивка, натянул тельняшку – эта у него была настоящая, с Северного флота, сверху надел свитер. Сосед, словно бы что-то почувствовал, перестал храпеть, зашевелился, втянул в себя воздух, сплюнул и открыл глаза.
– Ты чего? – спросил он. – Куда наряжаешься? Али твои пришли?
– Нет, не пришли.
– Тогда чего?
– Чаво, чаво? Да ничаво! Хочу немного подышать свежим воздухом. Не то в легких все слиплось… Скрипят, проклятые, будто я никогда их не чистил.
– А что, чистил разве?
