– У-у-у, мир-роеды! – прошептал он едва слышно.
В следующий раз обход делал степенный молодой человек с черной татарской бородкой, обширной, как у Ленина, лысиной и быстрой речью, горохом выстреливающей изо рта.
– Прошу вас, доктор, позвоните моим домашним, пусть они ко мне приедут, – попросил Бобров. – Мне сразу легче станет. А, доктор!
– Сам-то пробовал звонить? – грубовато, на ты, поинтересовался доктор.
– Пробовал. Все деньги, что у меня были, потратил на жетоны, а жетоны прозвонил, все до единого. И ни разу не соединилось. А мои, мои… – губы у Боброва дрогнули, – мои, они даже не знают, в какой палате я нахожусь, – голос вернулся к Боброву дребезжащий, – иначе бы они давно приехали! А так не едут. Позвоните им, доктор!
– А вдруг они не могут? Жизнь ведь сейчас сумасшедшая.
– Как это не могут?
– Ну-у… все бывает!
Перед Бобровым в палате заклубился, возникнув из ничего, голубоватый легкий дым, он даже застонал от досады – врач, а не может понять его, больного.
– Позвоните, доктор… – повторил Бобров. – Ну пожалуйста! В порядке исключения.
– Ладно, – сказал доктор и протянул руку, – давайте номер телефона. Будем считать это терапевтическим средством.
Бобров придвинул доктору лежавшую на тумбочке бумажку – он снова заранее нацарапал на тетрадной четвертушке номер своего телефона и держал его наготове – докторша небось потеряла.
– Вот, доктор…
– Я позвоню, – пообещал доктор, сунул бумажку в нагрудный карман и проговорил торопливо, защелкав по-птичьи быстро: – А теперь послушаем, как стучит ваш мотор, – и приложил стетоскоп к груди Боброва.
По бровям, сдвинувшимся к переносице, и настороженному взгляду Бобров понял, что врач остался недоволен состоянием пациента.
– Что, доктор, пора мне на свалку? – попробовал пошутить Бобров. Пауза затянулась. Доктор прикусил острыми белыми зубами нижнюю губу.
– Нет, пока не пора, – сказал он. – Вначале полечимся, а потом уже на свалку.
– Доктор, позвоните, пожалуйста, моим, – вновь попросил Бобров, когда доктор покидал палату.
– Обязательно позвоню, – пообещал доктор, – только ставлю одно условие – лекарства употреблять регулярно, не пропускать. В общем, сами понимаете, состояние ваше – баш на баш…
Через пятнадцать минут по-синичьи шустрая сестричка принесла на тарелке таблетки – желтые, розовые, голубоватые, белые.
– Что это? – упавшим тоном поинтересовался Бобров.
– Лекарства разные. Желтые, например, – рибоксин, очень полезные при заболеваниях сердца и печени…
– И все надо съесть? – перебил ее Бобров.
– Все!
Он устало опустил наполнившуюся горячим звоном голову на подушку.
– В желудке же дырка будет.
– Дырку заштопаем, – пообещала сестричка и покинула палату.
Бобров съел все таблетки, как и было ему предписано, не ощущая ни вкуса, ни каменной твердости, и стал ждать, когда же к нему приедут родные.
Все для него сейчас сосредоточилось в двух людях, в двух женщинах, в Людмиле и Ленке. О том, что Ленка уже стала женщиной – «оскоромилась» еще в восьмом классе, Бобров, увы, знал – слишком лихая нынче пошла молодежь, ничего святого нет у нее. Он как-то случайно услышал ее разговор с подружкой, где Лена жестким, всезнающим бабьим голосом впечатывала в телефонную трубку слова, заставившие Боброва поежиться:
– Знаешь, Алина, нынче целки водятся только в детских колясках, как только девочка вывалится из коляски, научится ходить, а мама на минутку отвернется – все, девочка уже не девочка! Так что не переживай! Нашла из-за чего слезы лить! Для меня это – дела давно минувших дней.
Вот так! «Дела давно минувших дней». Было над чем задуматься отцу. Он тогда потемнел, но Ленке ничего не сказал. Да и отошла дочь от него, стала мамочкиным ребенком – мать теперь воспитывала ее. По своему образу и подобию.
И все-таки Лена – его дочь, его родная кровь – она его, его, его! И Людмила, в чью бы чужую постель ни заваливалась, – тоже его. Все, что было плохого в этих женщинах, отодвинулось на задний план, на первый план выступило то, что делало их родными, желанными. Вспоминались приятные мелочи – эти подачки жизни: даренные ко дню рождения галстуки, бутылка холодного шампанского, извлеченная из холодильника, титул «папы лучшей ученицы класса», неожиданно пожалованный Боброву, когда дочка училась в третьем классе, что-то еще, что радовало память, оттесняло все темное, наносное.
В тот день, когда он отдал бумажку с телефоном лысому бородачу, Бобров не ждал домашних – рано еще, а вот на день следующий, назавтра, уже ждал. Людмила с Ленкой должны обязательно появиться…
Приемные часы в больнице – с четырех до семи. Бобров несколько раз поднимался, подходил к окну и, держась одной рукой за штору, другой за стену, долго и внимательно смотрел вниз, в укатанную снежную площадку, на которой парковались легковушки и всегда толпился народ. Вглядывался в дорожку, горбато уходящую вверх и сваливающуюся за изгородь, за окраину старого сада, – эта дорожка вела к станции метро, – щурился до боли, желая увидеть на дорожке Людмилу с Леной – хотелось встретить их во всеоружии… Он вышел бы в коридор и встретил их у палаты… нет, возле лифта.
