Вначале надо проехать само Ламское – неровное село с буграми и ложбинами, за ним деревню Костюринку, затем спуститься в морщинистый скользкий овраг (и постараться не навернуться при этом, не то грязь здешняя – жирная, как сало, единственный пиджачишко потом уже ни за что не очистишь, маслянистые темные пятна навсегда останутся), затем пешком, толкая рядом с собой верного конягу, забраться на крутизну горы, под самое небо, а оттуда уже – на спуск, что выведет к самому Семеньку, к дому. Спуск здесь, как я уже говорил, пологий, длинный, если подналечь на педали, то можно развить приличную скоростенку.
А назавтра в час дня надо будет снова ехать в Ламское, в школу. И так шесть раз в неделю. Старшие классы в нашей «гимназии» занимаются только во вторую смену. Так было всегда – всю жизнь, по-моему.
Кончится пора затяжных тревожных дождей – напрасно ведь кажется, что им конца-краю не будет, придет-таки конец-край, обрубит их, будто топором, – и на землю падет легкий, щемяще-тоскливый холодный снег, вызывающий ощущение невольной боли: ведь ложится-то он на живую траву, на живые листья, на радостно-зеленые нежные озими – так у нас зовутся озимые посевы хлеба, – а я все равно буду ездить в Семенек, медлить с интернатом, куда нас, неламских, всегда поселяют на зиму. Ведь у бабушки и хлеб слаще – вон какие поддымники она умеет печь, и картошка рассыпчатее, и осенние грибки опята пожарены вкуснее. Буду продолжать ездить в Семенек по снегу.
По снегу ездить даже лучше, чем по земле, – снег все мелкие выбоины, раковины, ломины в земле забьет, выровняет, накат будет хорошим, надо только ход велосипеда прямо держать, чтобы не завалиться, и все. Хотя завалиться, пойти юзом, вспахать носом землю тут проще пареной репы – сколько раз такое бывало. Подсвечивает снег снизу, хорошо подсвечивает – никакая динамка не нужна, и веселее на душе от этого света становится, не так сиро, не так неуютно, когда остаешься один-одинешенек на всей огромной планете, со всех сторон обволоченный-обваренный вязкой ночной мглой, когда отовсюду к тебе тянутся руки проворных, жаждущих кровушки упырей.
Хорошо, что хоть духи всякие, призраки в эту пору не возникают – холодно им. Не то у Гоголя их вон сколько, и вон что про нечистую силу написано – кожа живьем, как у ужа, может от страха сползти. Самое страшное – это высоченные, в дерево ростом, светящиеся фигуры мертвецов в белых длиннополых одеждах – до самой земли одежка-то, глазницы пустые, ничего в них нет, костяки рук подняты, и такая глубокая жуть в этих светящихся фигурах таится, что… Слов, в общем, для описания не хватает, чуб на голове дыбом становится. Бороды у мертвецов отращены по колено, кольцами вьются. В наших местах они есть, духи мертвые эти, точно есть. Ибо места тут лихие, раньше и купцов, случалось, грабили, и цыгане на красивых баб нападали, «насильничали» и бездыханными бросали под кусты, и одуревшие детины с цепами в руках выходили на ночную дорогу. Мрачная слава у здешних мест.
Чтобы хоть как-то забыться, скрасить ночной путь, чего только не передумаешь в такой дороге, чьих косточек не переберешь, кого только не вспомнишь?
Кумиром нашей поры был кирзовый, тяжелый, словно в него набили металлических опилок, мяч, тысячу раз штопанный, тысячу раз перештопанный, неувертливый, осушающий ноги, но такой желанный, такой близкий – ну просто до радостной боли, до восторженного крика.
Про футбол мы знали всё. Не только имена звезд и кто в какой команде играет, кто с кем здоровается, а с кем нет, кто чем питается – простоквашей или яишней, белыми батонами или сухой черняшкой, любит колбасу иль жареную рыбу, конфеты либо орехи, кто когда родился и какой цвет глаз имеет, знали даже то, чего не знали свои футбольные звезды. И историю футбола знали, те самые далекие, не запомненные практически никем времена, когда футбол и футболом-то не был.
Мячик не то чтобы кожей или кирзой тогда обтянут был, он просто-напросто являл из себя тряпичный ком, который гоняли по земле без «всяких яких». Поскольку правила игры в таком футболе не соблюдались – побоку их, побоку эти правила! – и поля-то дельного ни одного не имелось, то гоняли мяч, как хотели. Иногда на целую версту уходили от ворот, вы представляете? Зрители, тяжело дыша, хрипя заморенными легкими, бежали следом, чтобы узреть наконец: ну что там в итоге станет с мячиком? Не-ет, ныне такой зритель перевелся, обмельчала порода. Как и игроки ныне не те… Дрались в такой игре по поводу и без повода, каждые пять минут, – было бы только желание. А желание, когда играешь в футбол, всегда появляется, чего уж кривить душой.
