– Не надо, Игорь, это наше угощение… Вам – от всех нас, от группы разведки. За всю сороковую армию сказать не могу, а за группу нашу имею право. От всей души…
Выпили они, конечно, немного, но и малая доза делает язык разговорчивым, Логинов подтолкнул напарника ладонью под лопатки.
– Поехали, Игорь, а то народ нашу темную улицу, наверное, уже в бинокль ночного видения разглядывает, нас ищет…
Все могло быть в тот вечер, в том числе и это.
Обратно добрались также без приключений, хотя в городе не было ни одного тихого места – везде вновь звучала стрельба. Ревели танки, дриши строчили из автоматов, будто работали на швейных машинках, что-то кричали, крики их звучали громче выстрелов, слышны были далеко, около фонарей, украшавших столбы, юрко крутились летучие мыши – посшибать бы их из автомата, – вместе с мышами вились незнакомые ночные птицы, вскрикивали резко, голоса у них были сверчковые, раздражали ухо.
Летучих мышей Горохов не любил, они вызывали у него брезгливое чувство и озноб, ползущий по коже, будто стая муравьев с цепкими, причиняющими боль лапками. Наблюдая за летучими мышами, Горохов обязательно вспоминал свое детство, чердак старого дома, в котором эти писклявые существа водились в количестве более чем достаточном.
Дети боялись их – у летучих мышей были острые зубы, и ребята всей округи боялись их, среди пацанвы почти не было мальчишек, которых они не покусали бы.
Наиболее говорливые и догадливые ребята не без опаски толковали о том, что среди мышей могут быть особи ядовитые, как змеи-гадюки или даже еще более ядовитые, от которых спасения нет вообще, и это для пацанов было самое страшное…
Логинов еще издали увидел, что около дома стоит Абдула с автоматом наизготовку, на голове – каска. Защитный предмет этот – каска, – в Афганистане имелся у всех солдат, только мало кто из ребят пользовался железным колпаком: солнце нагревало каску, как газовая горелка кастрюлю, от нее вскипали мозги и отчаянно ломило виски… Раз каска плотно сидит у Абдулы на голове, – значит, он находится в боевом состоянии и приготовился воевать.
– Ну, как тут дела, Абдула? – спросил Логинов, когда уазик остановился у входа в дом. – Чего нового?
– На соседней улице «прохоры» афганский патруль расстреляли, а в остальном все тип-топ, товарищ капитан.
– Ладно… Закрываем наглухо двери, Абдула. Автоматы держи наготове – мало ли чего… Вдруг патрулям наша помощь понадобится?
Стрельба в городе усилилась, комендатура увеличила количество танковых нарядов на улицах, машинный рев стоял многослойный, такой, что болели уши, – похоже, душманы (они же «прохоры») совершали какую-то операцию в городе, а потом вдруг обрезало – и стрельба стихла и танковый гуд резко уменьшился.
– Душки что-то в твою честь проводили, – сказал Логинов новорожденному, – звонкий фейерверк под танковое катание устроили.
– А что? Немножко можно, много нельзя, – сказал Горохов, прислушался к стихающему гулу, схожему с камнепадом, на исходе теряющем свою силу, потянулся к магнитофону, делая музыку немного громче – пусть мелодии перекроют треск стрельбы, потянулся к бутылке с «ватановкой» Косого, налил себе немного, но выпить не смог.
Ну не умеют афганцы варить самогонку, даже такой благодатный материал, как кишмиш, умудрились засунуть псу под хвост – воняет коровьим навозом, вкуса никакого, только одни градусы, довольно злые, от которых глаза лезут на лоб, да на лице, как у завзятого алкоголика, появляются багровые пятна и течет обильный пот.
Может, по линии Союза журналистов СССР устроить афганцам семинар по правильному, а главное – мягкому (негорлодерскому) приготовлению «ватановки? Алкогольные градусы они уже умеют нагонять в напиток, осталось только добиться толкового вкуса (скажем, фруктового) и приятного запаха.
Время было позднее, ехать к себе в этот час через половину города, окутанного пеленой стрельбы, – штука, по меньшей мере, неумная, поэтому подполковник Демин дал Абдуле команду расселить гостей в доме. Свободного места было много, пустовало три незанятых комнаты, – на том и порешили поставить точку в «дне новорожденного»…
Горохов, ощущая в голове тяжесть, какую-то странную скользящую боль, которая то возникала, то исчезала, поспешно разделся, одежду сложил кучкой на теплом каменном полу, – лишь на это и хватило сил и соображения, – сверху придавил пистолетом, на голову натянул подушку, чтобы не было слышно стрельбы, режущей на куски пространство за стенами дома, и уснул.
Сон его был мирным, детским, – кишмишевка и на него самого и на воспоминания из детства не повлияла, лицо Горохова во сне разгладилось, помолодело, появилось в нем что-то школярское, озорное, как у десятиклассника перед выпускными экзаменами, – до него ничего не доходило, ни лязганья траков патрульных танков, ни плотная стрельба, возникшая в полутора сотнях метров от дома разведчиков, ни криков сбежавшихся дришей, пустивших в ход гранаты, – Горохов тихо плыл по своему детству, по розовой реке с затуманенными берегами и невесомой, беззвучно струящейся водой… Горохов чувствовал себя хорошо.
