Порхадзе пришел в десять утра, ярко разряженный – в красном клетчатом пиджаке и синих полосатых брюках, в ботинках, сшитых из дорогого вишневого опойка, с длинными, задирающимися вверх носами. Сзади у него стояли двое быков – дюжих, с железными челюстями и одинаковыми, крохотными, будто бы вырезанными из свинца глазками.
Открыв дверь, Гордеев поспешно отступил назад – боялся, как бы быки не рванулись в квартиру, не выломали ему руки, ощутил, как по лицу, по коже щек, по лбу и шее поползли крохотные мошки. Пшено какое-то, а не мошки.
– Ну что? – небрежным тоном спросил Порхадзе. – Вещички свои собрали.
– И не подумаю собирать.
– Да-а-а? – с неожиданным интересом протянул Порхадзе. – Что, разжились где-то деньгами?
– Нет, пока не разжился.
– Напрасно. Мы вас сегодня выселим.
– Не посмеете!
– Еще как посмеем. – Порхадзе усмехнулся и, дернув шеей, словно бы ему что-то давило на кадык, повернулся к быкам, призывно щелкнул пальцами.
Гордеев поспешно отступил назад, подхватил ружье и ловко, точно, короткими движениями загнал в черные круглые провалы дула патроны и с масляным клацаньем сомкнул стволы.
Выставил перед собой ружье и предупредил:
– Только пусть попробует кто-нибудь из вас переступить порог… Буду стрелять!
Вид у него был такой решительный, что быки разом сделались меньше в росте и попятились. Им захотелось побыстрее уйти из этого дома…
Харбин в прошлом был городом сугубо русским и построен был русскими людьми, тут много зданий и церквей, которые умеют возводить только в России, по-русски разлинованы улицы, здесь русским даже солнышко кажется, оно сильно смахивает на какое-нибудь красноярское или серпуховское, и оттого также кажется русским…
Когда-то город был центром КВЖД – железной дороги, построенной в Китае русскими людьми на русские деньги, здесь после Гражданской войны осела белая эмиграция, рестораны харбинские хорошо помнят надрывные песни Вертинского и саксофон Эдди Рознера, воскресные выезды на берег Сунгари с кожаными холодильниками, туго набитыми едой, с накрахмаленными скатертями, походной серебряной посудой и вкусными фруктовыми винами, которые в России никогда не были популярны, а вот в Китае, благодаря японцам, популярность обрели необычайную…
Но то было когда-то, а сейчас в Харбине живет не более десятка русских людей. Кто-то умер, кто-то, выдавленный «культурной революцией», был вынужден уехать и ныне обитает в Австралии или же в Штатах, кто-то вернулся на родину, в Союз, и тут же, прямо из уютного мягкого вагона международного класса был переселен в «черный воронок» и отвезен в камеру-предвариловку, из которой прямая тропка уводила в царство зэков – в сибирский или дальневосточный лагерь, опутанный колючей проволокой.
Турмов Геннадий Петрович, мой добрый владивостокский товарищ, много раз бывал в Харбине – бывал и по делам научным, поскольку имя его, профессора, ученого, хорошо известно в Китае (впрочем, замечу – не только в Китае), и делам вузовским (Геннадий Петрович – ректор Дальневосточного государственного технического университета – заведения среди молодежи и приморской интеллигенции очень популярного), и по делам пресс-клубовским, поскольку возглавляет местный филиал этой столичной структуры…
Был он всегда доброжелателен, не умел сердиться – редкая черта для человека с таким высоким положением, знал множество китайских, японских, малазийских, филиппинских и прочих анекдотов, в любой компании очень быстро становился центром внимания.
В харбинской поездке он был у нас главным, мог поставить в угол любого члена делегации, на завтрак лишить темных куриных яиц, сваренных в соевом соусе, или заставить залезть провинившегося на дерево яншу, славящееся мягким шелестом своей листвы и необыкновенной плодовитостью – стоило вечером воткнуть в землю сухой сучок, как утром на нем уже появлялись крохотные зеленые листочки, или напротив – поощрить чем-нибудь хорошим… Например, стопкой очень вкусной водки бадью, изготавливаемой из гаоляна, либо – по желанию, – стаканом белого, как молоко, необычного по вкусу, горьковатого сока син-жень лю, выжатого из абрикосовых косточек. Такой сок можно попробовать только в Китае…
В общем, мы беспрекословно подчинялись Турмову и прежде всего потому, что в групповых походах – во всех без исключения, даже в баню или в магазин за шампанским, – не должно быть анархии, да и у анархистов тоже всегда был главный, именуемый идеологом, чьи команды выполнялись неукоснительно (и попробуй их не выполнить) – Махно, князь Кропоткин, Блейхман, Аршинов и другие, – если главного не будет, то группа и шампанского не выпьет, и в баню не сходит, и даже домой может не вернуться.
Но это не про нас.
