На лице бабы Фроси появилось новое выражение, какое-то жалобное, тающее, она явно хотела бы уйти вместе с нами, улететь в Россию, приложиться руками, лицом к земле нашенской, общей – где-нибудь во Владивостоке или Находке, ощутить, чем она пахнет, всплакнуть, но не было дано. Да и родные могилы у бабы Фроси находились не в России, а здесь, в Китае.
Воздух за окном тем временем сделался рябым, пошел темными пятнами, то возникающими, то исчезающими, вольно плавающими по пространству, на улице зажглись фонари, вокруг фонарей тут же закружилась всякая крылатая мелочь – мотыли, ночные бабочки с ажурными серыми крыльями, жуки и насекомые, похожие на луговых кузнечиков с длинными циркулеподобными ногами и планирующим оперением, разная мелочь типа садовых мух и тонкоголосых майских жуков.
День был душный, все, что набралось в воздухе, весь жар и мусор, все ароматы – все это сбилось в огромный клубок, в плотный, почти не имеющий прорех и щелей стог, рубашки наши быстро потемнели от пота… Надо было возвращаться в гостиницу – завтра в Харбинском политехническом институте должна будет состояться общая топтучка – «круглый стол» на тему, которая интересна и китайцам и русским – что нас ждет в ближайшем будущем? И не в самом ближайшем – тоже…
Когда от мероприятий, которые были внесены в план, не осталось ничего, все пункты были выполнены и соответственно, – как сопутствующее действие, – глотки охрипли, голоса сорваны, остатки волос выдраны в спорах, в вечерних бдениях за столом выпито столько сока (причем не только син-жень лю) и чая, и вообще, нанесен серьезный ущерб экономике Китайской Народной Республики, в программе наскребли немного времени, чтобы прогуляться по Харбину, а также познакомиться с местными магазинами – ведь для домашних надо было купить подарки… Ну, и надо было посетить какой-нибудь популярный ресторанчик.
Кухня китайская – штука, конечно, потрясающая, это сказка, вызывающая восторг и удивление. В Харбине даже бытует выражение: «У хорошего повара в еду идет все, кроме еды и ее отражения в воде. В результате получаются фирменные блюда». А фирменное блюдо – это самое коронное и вкусное изделие у всякого повара, оно всегда бывает с выдумкой, с загадкой, со своим таинством…
У нас тоже было – иногда подавали что-нибудь мясное, под благоухающим соусом, приготовленное из говяжьей вырезки, клиент (этакий гурман-ротозей типа меня) наворачивал все, что было в тарелке, с такой скоростью и силой, что от треска, раздающегося за ушами, сами по себе в окнах распахивались форточки, нахваливал совершенно искренне: «Ай да вырезка! В Москве такую днем с огнем не найдешь – не умеют делать» – на деле же оказывалось: это вовсе не говядина, а блюдо типично вегетарианское, растительное, приготовленное из орляка – дальневосточного папоротника и местных трав и корешков.
Точно так же искусный повар может приготовить из трав рыбу, омлет, печенную баранину в сухарях, ягненка в чесночной заливке, осетрину в кляре и японский суп «том кха»… Впрочем, по японской кухне специалистов в Китае мало, не хотят они этим заниматься – и понятно почему.
Перед самым отъездом, примерно за день (после этого времени оставалось только на укладку чемоданов), Турмов задумчиво поскреб пальцами гладкий, по-адмиральски чисто выбритый подбородок и сообщил, что он хочет сходить в металлический ряд, где торгуют старыми монетами, медалями, значками, миниатюрными изваяниями прошлого, скульптурными изображениями богов и божков, зверей, драконов, знаменитыми перламутровыми и костяными веерами…
– И вообще, торгуют не только этим, но и изящными предметами, которые могут украсить любое жилье, облагородить мебель, начиная с прихожей, кончая кабинетом – и письменный стол, и вешалку, и книжные полки, и тумбочку для хранения башмаков.
Естественно, все мы захотели составить Турмову компанию – он-то, в отличие от нас, в Китае был своим человеком и ведал то, чего совсем не ведали мы.
На улице сияло безмятежное солнце, по воздуху, будто в пору бабьего лета, носилась золотистая паутина – видимо, здесь существовало специальное расписание для ее полетов, как и для перемещений радуги и солнечных бликов, и вообще, дела сказочные были закручены на совершенно иные сюжеты.
Метрах в тридцати от нашей гостиницы, в тени богато расцвеченной шариками пуха гряды молодых деревьев яншу, стоял нищий и играл на тыкве.
Сухая, довольно крупная рыжая тыква, на которую были натянуты две струны, издавала громкие бодрые звуки, словно бы ее владелец собирался совершить поход во Вьетнам или в Индию, теперь вот он озаботился вопросом кислых щей – где достать чугунок этого варева, и звуками тыквы собирал людей себе в помощь.
Увидев нас, музыкант что-то прокрутил в своей голове, прогнал через черепушку, как через кофейный агрегат, пару-тройку мыслей и пришел к выводу, что ему с нами не по пути.
