Китайцам было голоднее всех, и доставалось сильнее всех, – вообще, та ненависть, которая существовала между ними и японцами, имела, похоже, давние, очень давние корни… А с другой стороны, может, Ефросинье Андреевне это только казалось?
Все могло быть. Комнатка у нее была маленькая, особых удобств, как и уюта, не было – не могла баба Фрося со своими отказавшими глазами навести уют, вслепую это не делается… Да и руки у нее были уже не те, что в молодости, а уж ноги… О ногах и говорить не приходилось.
Страшная была та пора, не только голодная, – в тридцатые годы японцы едва ли не наполовину вырезали Нанкин – тогдашнюю китайскую столицу, из аптеки Фросю уволили, вместо нее хотели пристроить какую-то говорливую японку… Но ничего из этого не получилось. Как-то к Фросе Никифоровой пришел друг ее отца, – он работал в полиции, – и предупредил:
– Спрячь понадежнее русские документы, прежде всего паспорт – будут обыски. Если японцы найдут паспорт – расстреляют незамедлительно, ничто не поможет.
Паспорт японцы не нашли, Фросе повезло, она вновь вышла на работу в аптеку, вновь получила хлебные карточки.
Китайцы же, живущие рядом, продолжали страдать. Каждый год они с нетерпением ожидали весны. Весна была для них спасением – на земле появлялась съедобная зелень, которую можно было варить, тянулась к солнышку, росла, китайцы ее собирали, смешивали с неочищенным гаоляном и готовили кашу.
Блюдо это, знакомое нищим китайцам с детства, спасало людей. Очищенный же гаолян был для них дороговат и, надо заметить, желанен, как лакомство: с толком сваренный, он по вкусу очень напоминал гречневую кашу.
По улицам, брякая винтовками, расхаживали патрули, останавливали жителей, передергивали затворы, требовали предъявить документы… Если кто-то из китайцев не возвращался домой, родственники не искали этого человека – бесполезно.
Когда сотрудники КВЖД получили возможность вернуться в Россию, Фрося Никифорова не смогла поехать – сильно заболела мать, ее надо было лечить, вытягивать с того света на этот, без дочери она бы загнулась. Так и пришлось аптекарше остаться в Китае, она думала, что задержка та – явление временное, завтра, максимум послезавтра мать поднимется на ноги и они уедут в родные края вдвоем, но надежда так и осталась надеждой: Ефросинья Андреевна застряла в Китае на всю оставшуюся жизнь.
Теперь выбираться было поздно.
Чего только не познаешь, сидя в такой каморке, как бабы Фросино жилье, – комната размером четыре метра на четыре, расположенная на многолюдной улице Сушиудацде, в треске машин и мотоциклов, в криках прохожих видела очень многое и пережила многое… Вместе с людьми.
Жили тут – ни в сказке сказать, ни пером описать. Тосковали по России, плакали, горевали, кое-кто даже револьвер брал в руки, чтобы застрелиться…
Русский человек, как известно, любит русскую еду – картошечку, селедочку, стопку холодной водки к борщу… Если картошку можно было достать в Харбине или вырастить, водку купить в магазине Чурина, известного дальневосточного купца, то с селедочкой было хуже.
Китайцы вообще не знали, что такое селедка, не было у них такого понятия, не ловили они эту рыбу, поэтому хоть всю страну обшарь, ни одного селедочного хвоста не отыщешь.
Тот запас, который имелся у Чурина, вскоре иссяк, остались только бочки с рассолом. В двадцать третьем году этот рассол начали продавать – наверное, от селедочной безысходности…
И люди мигом выстроились в очередь – рассол с картошечкой был объедением: дух-то селедочный в нем остался… Вкусно! Смочишь кусок хлеба в рассоле и заешь им картошку. Невероятно! Райский вкус, вызывающий слезы, – сразу вспоминаются старые времена, Россия… Задохнуться можно!
Что же касается голода при японцах, то не только голодно было, но и холодно. Чтобы хоть как-то согреться и выжить, всеми правдами и неправдами добывали примитивные печки, сделанные из ведер, которые японцы называли хибачи; в них бросали ветки, щепки, мусор, который мог гореть, и обязательно брикет древесного прессованного угля (продавался тогда такой, с мелкими дырочками по всему брикету, словно бы иголками истыканный), он и помогал огню разгореться.
Вот хибачи разгорались и ведро начинало гудеть, как настоящая печка, в каморке делалось уютно, мать оживала…
Когда мы уходили от Ефросиньи Андреевны, отец Алексей со смущенным видом протянул ей двести юаней – было бы больше, дал бы больше, но больше не было – не получалось никак.
– А у вас-то, у самих-то, деньги есть? – обеспокоенно спросила баба Фрося, в этом простом вопросе была вся она, заботливая душа, привыкшая для других делать больше, чем для самой себя, начала похлопывать по постели руками – хотела чего-нибудь найти и подарить гостям на память, но под руками ничего не оказалось, да и не видела она, все перед ней расплывалось.
Лицо бабы Фроси сделалось расстроенным.
– У нас все есть, Ефросинья Андреевна, – сказал ей Турмов, погладил по плечу, – абсолютно все, не тревожьтесь, пожалуйста. А вот это вам… гостинец с родины. – Он положил на столик, стоявший рядом с кроватью, два кулька. – К чаю… Специально.
