– Зачем ты убил женщину? – негромко и как-то жалобно уточнил Валериан.
– Ах, как мило, она что, была первая любовь? – хмыкнул Эо. – Ну так не сопи, ты-то в её списке невесть на каком листе… Она знала кое-что о моих доверенных людях и могла поднять шум.
– Она умерла сразу?
– Удар в сердце, – нехотя ответил нэрриха.
– Это хорошо. Хоть так… – невнятно пробормотал Валериан и смолк, снова склонившись к конской шее.
Ближе к ночи он сделался горяч и начал бредить, Эо насторожился, проверил важные признаки и не нашел ни единого: мальчишку сжигала всего лишь горячка, полученная от удара по затылку, жажды, солнца и избытка переживаний. К полуночи Эо облегченно вздохнул: вдали показался перевал, отмеченный пляшущими огнями факелов.
Люди эмира ждали пленника на условленном месте.
Ждать нэрриха на пустом острове оказалось куда труднее, чем это представлялось с борта люгера, из-под надежной руки Ноттэ, обнимающей плечи. Но корабль ушел, тепло ладони пропало, даже память о том тепле постепенно растворилась, сделавшись мучительной ноющей болью неопределенности. Ноттэ, загадочное существо без пупка – он был единственный за время после смерти бабушки, кому Зоэ важна, кто даже разговаривал, как с равной. Больше того: слушался советов и не ругался, что дает их такая малявка.
Зоэ не призналась Ноттэ в том, что помнила о своем спасении очень много. Сразу – не смогла, не поверила до конца в ощущения, а позже время ушло, люгер сгинул за горизонтом…
Она невыносимо долго умирала в темной бочке, пропахшей плесенью и затхлостью. Время исчезло, мир окоченел и сделался далек, только ужас поднимался все выше вместе с ледяной водой. И был он окончательный, хуже смерти, потому что длился бесконечно и безнадежно. Зоэ уже не помнила себя и не ведала, есть ли она на свете или хотя бы в этой тьме. Но вдруг тьма вздыбилась острыми щепками, уколола щеку – и в затхлую смерть нырнул спаситель. Обнял, выволок, согрел, удержал на плаву, в жизни. Она вроде и была без сознания, а все же помнила себя и тот удар, расколовший тьму. И потому, очнувшись в каюте чужака, не испугалась, просто села рядом с ним и стала ждать пробуждения, гладить по щеке кончиками пальцев, щупать волосы, рассматривать лицо. Тихо и опасливо надеяться: снова в мире есть человек, для которого она – не чужая. Это ведь очень важно, иметь хоть самую малую семью.
И вот беда: только пригрелась, поверила, научилась улыбаться – опять стало пусто и холодно… Уже стоишь ты на скале, глотаешь слезы, не смея их смахнуть и выдать свое постыдное детское отчаяние, свою слабость и даже страх. Жуткий, ледяной, как вода в темной бочке. Вдруг Ноттэ уплывает – навсегда? Почему-то глупое сердце дрожит и не верит в хорошее. Но надо быть сильной, так учила бабушка. Ноттэ тоже сказал бы так, наверняка.
Три дня ушло на изучение скал, выпирающих из воды эдаким разлетом крыльев чайки, за что остров и получил свое имя – «Серая Чайка». Еще два дня Зоэ училась ловить рыбу на длинную веревку с крюком. Ободрала в кровь руки, поломала ногти, пришла к выводу: пожилой моряк Челито справляется куда ловчее, рыбы много и помощь не требуется.
Занять себя стало окончательно нечем… Зоэ впервые за недолгую жизнь бездельничала и не знала, как справиться с бременем тягучести ненужного времени. Оказывается, от безделья можно устать! Собственные мечты, еще весной радужно-восхитительные, выцвели. Как же! Быть знатной доньей, такой красивой-красивой, в платье с кружевом. И чтобы стол ломился от еды, а кругом стояла верная стража, способная защитить от любого злодея, даже и от страшного Борхэ… Если задуматься и разобраться, знатным следует сочувствовать. Они сидят в окружении этой своей охраны, как в клетке…
Зоэ попробовала выдумать новую мечту. Действительно, кем бы она хотела стать и где жить? Весь вечер ушел на размышления, и к ночи девочка грустно признала: дома было неплохо, пусть и бедно. Жива была бабушка, и это – самое большое счастье. Только его не вернуть. И новой мечты не создать, ведь Ноттэ – уплыл. Огорчение постыдно переросло в шмыганье носом. Словно этого мало, ночью нагрянула новая беда: страх. Беспричинный и сокрушительный.
