Желая, очевидно, показать нам, а может, самому себе свое презрение к смерти, он стоял, облокотившись на ограждение, и, покуривая трубку, смотрел на проходившую колонну нашей эскадры. Сзади ударил выстрел, кажется, стрелял "Николай", а может, "Орел" средним калибром.
Фугас упал далеко за кормой японца. Больше выстрелов не было.
Я вдруг неожиданно для себя самого скомандовал: "Лево руля!" и распорядился готовить к бою последний заряженный минный аппарат. Я выпустил мину с дистанции меньше кабельтова, и через несколько секунд в месте, где находился миноносец, клубилось лишь облако пара и дыма. Вскоре зашла Луна, и все погрузилось в непроницаемую тьму. Я был один в рубке и раздумывал... Само собой, я не жалел японцев, в конце концов, я уничтожил врага. Однако волновало другое: я только что принес смерть, нескольким десяткам людей. И отчего-то не могу сказать, что эта мысль мне не нравилась..."
И этот эпизод из биографии барона Юрию был известен. "Бедовый", где он заменял раненного командира, утопил один из шести погибших в Цусиме японских миноносцев — единственная жалкая дань. какую огромная русская эскадра взяла с флота адмирала Tого, ее наголову разгромившего и пленившего! А выходит "япошка"-то уже был подбит... Hечего сказать, герой! Выходит, зря орден Святого Георгия получил?
Дальше датировано уже четырьмя месяцами позднее.
"...К нам тут приходят иностранцы из посольств, из Красного Креста и журналисты. Японцы их свободно пускают, чтоб все видели, что Япония цивилизованная страна и с пленниками обращаются хорошо. Один американский газетчик, Джек Гриффит, все спрашивал, как мы сдались?
Да просто сдались... Это произошло в два часа пополудни на зюйд-ост от острова Каминосима, милях в пятидесяти от него. Нас настигли три эспинца и легкий крейсер — и не боясь нашего главного калибра принялись палить в нашу сторону. Неприятельские снаряды падали возле нас, то недолет то перелет — нас явно пытались взять в "вилку". На мостике "Сисоя Великого" все всполошились. Затем неприятель передал флажный сигнал — сдаться. Кавторанг Озеров, даже не обсуждая приказал застопорить машину, а потом скомандовал:
— Кормовой флаг спустить! Сдаемся, господа!
Механик, поручик Горяев и боцманмат Олещук бросились на ют, и Андреевский флаг был спущен, как тряпка, а вместо него на фок-мачте взвился белый флаг... Флага такого на корабле не было, и на клотик подняли скатерть из кают-компании. Мичман Борщевский побежал в кочегарку жечь шифровальные книги, карты и секретные документы. А младший ревизор с "Дмитрия Донского" Бурнашев -как и я принятый на борт со своего погибшего корабля — с веселой ухмылкой и одновременно — слезами на глазах принялся раздавать окружающим матросам деньги из спасенной им корабельной казны.
— Берите братцы! — приговаривал он. — Все равно супостат возьмет как трофей, а вас, может, обыскивать не будут...
А спустя некоторое время к нашему накренившемуся броненосцу пристала шлюпка с крейсера. Японские матросы деловито подняли на мачте знамя с красным кругом. А японский офицер, как я понял по погонам "сёса-кайса", объявил нам на хорошем английском языке:
— Отныне, уважаемые росскэ, командир здесь — я! Кто будет не повиноваться, будет не уважаемый пленник, а уважаемый покойник!
Так обыденно я и мы все попали в плен... Как будто у стада сменился пастух.
Помню, перед самым отплытием нашей эскадры из Кронштадта, был торжественный банкет для всех офицеров... Tам собралась самая блестящая публика — жены и родственники офицеров и адмиралов, подрядчики и инженеры, готовившие выход нашего флота, священники — святые отцы навезли много икон.
Проводы были торжественные. Все желали нам удачи и побыстрее победить "островных косоносых макак". И вдруг встал командир броненосца "Александр III", капитан первого ранга Бухвостов, черный, как туча, и сказал: "Вы желаете нам победы. Что говорить, мы ее и сами горячо желаем. Но победы не будет, если только не свершится чудо!.. Нас разобьют японцы: у них и флот больше, и моряки они природные — сколько веков живут морем. Одно обещаю вам, господа, и России: мы все умрем, но не сдадимся..." Ему теперь все равно, он, что называется, "не имет сраму". А нам, кто остался жив и пережил плен и спуск флага, жить и дальше с чувством бесчестья и клеймом неудачников..."
Дальше шесть почти пустых страниц, на которых были то тут, то там разбросаны лишь зачеркнутые слова и фразы — видимо, покойный начинал и бросал, не зная, что еще сказать? От них на Ростовцева вдруг повеяло глубокой горечью проигравшего и опозоренного солдата. Может быть, оттого и озлобился он, оттого и стал зверствовать, вернувшись домой, в Россию?
— Вот же! — покачал головой стряпчий, — сидит в душе этакая гнилая интеллигентщина — как бы пожалеть, оправдать и посочувствовать... Та самая, что заставляла людей его сословия жениться на проститутках, чтобы их "спасти", и называть каторжан-душегубов "несчастненькими".
