А на меня после очередного вопроса смотрело множество сочувствующих глаз, и никто мне ничего не отвечал, включая папу. О том, что мамы больше нет, мне стало известно только через два дня, когда я оказалась на похоронах. Тогда-то я всё и поняла. Сама. Потому что никто мне так ничего и не объяснил. Наверное, решили, что я сама, в конце концов, догадалась, раз с вопросами отстала. А я не догадалась, я просто ждала маму. А потом случился тот ужасный день, и я не плакала. Я спряталась под столом, сидела там и ждала, когда все, наконец, уйдут и станет тихо.
Этот момент, на самом деле, настал. Я вылезла из-под стола, подошла к сидящему на диване отцу. Кажется, он даже не хватился меня, хотя я просидела под столом несколько часов. Меня, вообще, никто не искал. Ни он, ни родственники. Я села на диван рядом с ним, прижалась к его плечу. А отец вздохнул. Тяжело так, скорбно, и очень отчаянно. А потом сказал:
- Ничего, Сима, всё как-нибудь устроится.
Надо сказать, что отец был прав. Всё, на самом деле, устроилось. И даже весьма неплохо, по крайней мере, для него. Спустя год он уже собрался жениться, выглядел повеселевшим, помолодевшим, явный признак влюбленности. Его новая пассия переехала жить в нашу квартиру вместе со своим сыном-подростком и младшей дочерью. Все вокруг чему-то радовались, молодых подбадривали, хвалили, а я опять сидела под столом и недоумевала, как отец может так поступать. И со мной, и с памятью мамы. Вот только мне едва исполнилось десять лет, и моё мнение никого не интересовало. Мне некому было высказаться, некому пожаловаться, даже уйти мне, по сути, было некуда, если только в школу. У мамы родственников близких не осталось, а бабушка и дедушка по папиной линии особой тяги к общению со мной не питали. Так что, дома я больше времени проводила под столом, чем у других на глазах. Костик, мой сводный с определенного времени брат, вечно надо мной посмеивался из-за этого. И даже в те моменты, когда я из-под обеденного стола выбиралась, принимался запихивать меня обратно. Я возмущалась, плакала, мутузила его маленькими кулачками, а взрослые смеялись над нашими с ним милыми играми. Костика я ненавидела. С возрастом, правда, ненависть прошла, но неприятие осталось. Семьей мы так и не стали – ни с Костиком, ни с его мамой, Ларисой, ни с её младшей дочкой Леночкой. Не заладилось у нас. К тринадцати годам я поняла, что чем меньше я появляюсь дома и попадаюсь мачехе на глаза, тем меньше ко мне придираются. Про уроки меня не спрашивали, про необходимость образования не разговаривали. Разговоры вели сплошь о том, как важно быть серьезной и не подпускать к себе мальчиков на пушечный выстрел. После каждой отповеди Ларисы на счет моего полового воспитания, Костик ходил за мной и посмеивался:
- Умрешь ты, Симка, либо старой девой, либо испорченной малолеткой от маминой руки. Выбирай.
Обычно я показывала названному братцу средний палец и запиралась от него в ванной. А этот мелкий гнус выключал мне свет, и я сидела в темноте. Но это было лучше, чем видеть его.
