— Конечно, были, — согласилась она. — Это добро делают просто так, а у подлости есть причины. У таких, как он, всегда есть оправдания, а такие дурочки, как вы, всегда им верят. И мало кто задумывается, о том, что этот лавочник, возможно, будет остаток дней ходить с тростью, если, вообще, будет ходить.
— Вы не понимаете! — я сжала кулаки, снова почувствовав жар, — Вы ничего не понимаете!
— Так помогите мне, — неожиданно мягко сказала Серая, — Помогите мне понять. И тогда я помогу вам. Ивидель, — она коснулась моего рукава, — Это слишком далеко зашло и давно уже перестало быть шуткой, в которую играют двое студентов. Хватит! Рассказывайте. Или забудьте о бароне Оуэне навсегда. Возможно, так будет даже лучше.
Разговаривать со жрицами просто. Им не нужны слова и объяснения, им достаточно прикосновения. Но тогда ты лишаешься права выбирать, что сказать, а о чем умолчать. Рассказать о книгах, что нашел Крис, о яде и умолчать о прикосновении его губ… Попытаться умолчать, и потерпеть поражение. Трудно сладить с собственными мыслями, трудно спрятать то, от чего внутри все переворачивается.
Серая убрала руку и ничего не сказала. Я не увидела в ее глазах порицания или негодования. Наверное, потому что, читая чужую память, видишь не только события, ты чувствуешь их вместе с тем, кого касаешься, не можешь изменить прожитый миг, но можешь прочувствовать его заново.
Я сцепила дрожащие руки, это был долгий «рассказ». Мы сидели в тускло освещенной гостиной маленького домика, что служил убежищем Серой жрицы, но вряд ли мог сравниться с замком баронов Стентон. Гостиная размером меньше нашей старой кухни в Илистой норе, узкий закопченный камин, мебель с красной обивкой, слишком громоздкая и помпезная для такой комнаты, дубовый стол, керосиновая лампа и увешанные картинами стены, старые отстающие по углам обои. Тонущие во мраке портреты и несколько зернистых фотографий. История рода Криэ Стентон в лицах. Законченная история.
— Жрицам ведь не запрещено выходить замуж? — невпопад спросила я Аннабэль.
— Нет, — усмехнулась Серая, — Так же как и магам. Только желающие находятся очень редко. Даже самому преданному и любящему мужчине может понравится другая женщина, просто понравится ничего больше, — она пожала плечами, — Даже самый покладистый муж иногда выходит из себя, иногда допускает мысль, что жена поправилась или подурнела. Тысяча мелочей, обычно скрытых от глаз. Я все это увижу, стоит мне только за ужином коснуться его руки.
— Это тяжело, — я согласно кивнула. — Зато брак будет честным.
— Это невозможно, — она встала, — Брак — это не честность, брак — это не любовь, чтобы вы там себе, Ивидель, не воображали. Брак — это уступки и куча лжи во имя спокойствия другого. Поэтому я предпочитаю жить одна. И здесь.
— А как же, — обвела рукой портреты, — Состояние рода?
— Исчезло, — бывшая баронесса зажгла еще одну лампу, темные тени пробежали по портретам, — То, что не растащили приказчики после смерти отца, отошло Отречению после моего поступления, — она горько ухмыльнулась, — Останешься сегодня здесь? Или гостевая спальня моего скромного домика недостаточно хороша для графини?
— Это было грубо, — ответила я.
— Грубо, — она вздохнула, — Знала бы ты, сколько старых знакомых уверявших в вечной дружбе, пока отец был жив, сбежали отсюда, словно из чумного барака. Тяжелый был день.
— И он еще не закончился, — я отвернулась от портрета, с которого на меня хитро смотрел полный мужчина с пышными пшеничными усами, — Вы обещали помочь, если я все расскажу. У барона нет времени, понимаете?
— Понимаю, — она склонила голову, взяла со стола лист тонкого пергамента и перо.
Жрица писала быстро и уверенно, буквы наскакивали одна на другую, словно торопились. Я не разобрала ни слова, а подойти и заглянуть через плечо не позволяло воспитание. Чертово воспитание — невидимые нити, что опутывают нас с рождения, нити за которые дергают окружающие, и ты словно марионетка, послушно пляшешь, повинуясь их движению. Как же я потом сожалела, что не заглянула в письмо, хотя бы мельком…
Баронесса закончила писать, сложила пергамент и позвонила в колокольчик. Через несколько минут в комнату быстрым шагом вошел молодой человек, нет скорее мальчик, лет пятнадцати. Ливрея лакея сидела на нем немного неловко и была великовата. Но судя по лицу он был очень доволен своим положением. По странно знакомому лицу. Я нахмурилась, так как была уверена, что никогда раньше не встречала этого парнишку, но было что-то в его глазах, в форме подбородка…
— Густав, — Серая протянула ему белый прямоугольник, — Отнесешь записку моему помощнику Морису, — парень склонился, жрица посмотрела на меня и добавила, — Это пропуск в портовой острог, пусть решит вопрос о бароне Оуэне, — парень еще раз склонился, — И позови Рину.
— Не все так плохо, у вас есть слуги, — проговорила я, когда лакей, взяв записку, быстро вышел.
