— Девы, Ивидель, ты меня убиваешь. Стоит только подумать, что избавился от одной навязчивой графини, как она тут как тут.
— Что ты говоришь? — прошептала я.
— Ивидель, за каким демоном ты сюда явилась, скажи на милость?
— Но я же… мы же…
— На каком еще языке тебе объяснить, чтобы ты занималась своими делами и отстала уже от меня…
Облегчение, казавшееся таким легким, вдруг сменилось невыносимой тяжестью. Все что произошло в последние, дни обрушилось на меня в один миг.
Почему в балладах и поэмах поют не об этом? Почему не об этом рассказывают в романах о любви? Не о красоте чувств, не о бьющемся сердце и томлении, а о том, что влюбленный человек подобен глине в руках любимого. Или что еще вернее половой тряпке, о которую вполне можно вытереть ноги. Как там сказала Серая? Кем назвала? Собачонкой, которой просто разрешают находиться рядом.
Меня ударили по голове, ограбили, чуть не отправили в Зимнее море, я нахожусь в тюрьме среди беззубых лысых людей, называющих себя собачьими кличками, меня пытался учить жизни скрюченный старостью тюремщик, а под ногами наверняка шмыгаю крысы… И все ради чего? Ради того, чтобы услышать это?
Нет. Не хочу. Иначе в следующий раз просто не смогу посмотреться в зеркало. Он не будет вытирать об меня ноги. Никто не будет. И пусть потом мне суждено тысячу раз пожалеть об этом.
На глазах вскипели злые слезы. Я отпустила прутья решетки, отвернулась. А он продолжал говорить что-то еще… я уже не слушала. Надо уйти отсюда. Уйти и никогда не возвращаться. Запретить себе думать об Оуэне.
И возможно, у меня получится, возможно, это не любовь, а умопомрачение или не знаю, что еще такое.
— Больше я вас не побеспокою, барон, — проговорила я едва слышно.
Не посмотрев под ноги, я опрокинула лампу, едва не упала, когда великоватые сапоги зацепились на неровный камень пола. Разлитое масло загорелось, по полу побежала веселая струйка пламени.
Он схватил меня за плечо. Крепко схватил. Только что был вне круга света, а спустя секунду стоял уже вплотную к решетке, просунув руку между прутьями. Я и забыла, какими быстрыми могут быть рыцари.
— Посмотрите на меня, Ивидель,
Я дернулась, замотала головой, совершенно не в силах оставить поток соленых слез.
— Посмотри, Иви, — из голоса исчезла презрительность. Осталась только мягкость, которой совершенно невозможно противиться.
Я повернулась, лицо Оуэена расплывалось. Рыцарь выругался, рука сжалась еще крепче, не позволяя вырваться и уйти.
— Ивидель, черт. Извини меня, — он выдохнул, — Представь, я сидел здесь несколько часов в полной темноте и тишине. Ждал. Не знаю чего, кавалерии, князя с приказом о помиловании или пришествия Дев, а вместо этого пришла…
— Я? — я всхлипнула.
— Иви, — он повысил голос. — За время нашего знакомства я извинялся перед тобой куда больше, чем перед кем бы то ни было за всю жизнь, и неуверен, что мне это нравится. — он разжал руку, я покачнулась, — Не мастак я объясняться, но иногда, когда вижу тебя, меня будто сами демоны Разлома за язык тянут… Черт! — повторно воскликнул Крис и отвернулся, — Наверное, мне коростой мозги разъело, раз я тебе все это рассказываю. Убирайся отсюда! Все кончено, слышишь! Мы заигрались, а теперь игра перешла на новый уровень и его нам не потянуть, не двум ученикам…
— Куда перешла? Какая игра? — спросила я, глотая слезы.
— Уходи, — медленно и четко проговорил он, — Не заставляй меня снова грубить. Уйди сама, пожалуйста.
Я отвернулась, чтобы не видеть его. Не видеть напряженных плеч и растрепанных волос. Надо было уйти сразу. Тяжесть, только что казавшаяся мне неподъемной, вдруг стала раза в три тяжелее. Я сделала первый шаг, потом второй, на третьем поравнялась с соседней камерой… И когда между прутьев показалась рука и схватила меня за ткань юбки, даже не взвизгнула, только пламя, танцевавшее на полу, на миг взлетело к потолку, осветив худое изможденное лицо.
— Отпусти ее, Пьер, — раздался спокойный голос Криса. — Или я заплачу Шраму, чтобы он вырвал тебе печень. Ну?
— Чем заплатишь? — раздался хриплый голос из тьмы.
— Найду чем, — худая рука разжалась, и барон добавил, совсем как тот тюремщик, — Держись левой стороны, Ивидель, — и даже его голос показался мне таким же усталым и старым.
Я не выдержала и побежала. Бросилась назад, добежала до пятачка, миновала ведущий к караулке коридор, выскочила в комнату охраны и… Остановилась словно налетев на стену.
Я была слишком погружена в себя, слишком обижена, чтобы обратить внимание, на то, что уже давно не слышно веселых разговоров стражников, их ругательств и треска сдвигаемых кружек.
На столе валялась пустая бутылка Ули. Сам кожевенник лежал на полу, из ушей мужчины тонкой струйкой текла кровь. Шрам валялся тут же, светловолосый под столом, лысый у дальней стены, правая рука стражника все еще сжимала глиняную кружку. Не хватало только старика. На полу у одной из лавок в пламени факелов блестел маленький цилиндрик, так похожий на тот, что бросил себе под ноги мужчина, напавший на нас в доме целителей.
