Словно в ответ на его вопрос, настенные факелы вновь вспыхивают сами собой, освещая фигуру целиком. Гарри сглатывает. Это Мальсибер. Ещё почти полминуты он неотрывно смотрит на него мутными глазами, не делая попыток заговорить. Этого времени Гарри вполне хватает, чтобы бросить тоскливый взгляд ему за спину, в сторону лестницы, и моментально оценить ситуацию. От выхода с этажа он отрезан, добежать до своей комнаты он тоже не успеет: если что-то случится, Мальсибер выхватит палочку раньше. Гарри уговаривает себя успокоиться — ведь Пожиратель ничего не сможет ему сделать без приказа Риддла, — но нехорошее предчувствие приближающейся опасности медленно разливается по животу жгучими волнами. А его предчувствия ещё никогда не были обманчивыми.
— Что тебе нужно? — голос Гарри резкий, но уже не такой уверенный, как минуту назад.
— Не нервничай, Гарррри, — Мальсибер отвратительно скалится, и его взгляд становится каким-то… сальным.
Он делает несколько нетвёрдых шагов вперёд, и только сейчас Гарри замечает позади него на полу почти пустую бутылку огневиски. Да он просто чертовски пьян! Мысль эта нисколько не успокаивает, наоборот, заставляет волноваться всё сильнее.
— Что позволило тебе делать выводы о том, что я нервничаю? — за презрением хорошо удаётся скрыть страх.
— Моё присутствие всегда заставляет тебя трепетать. И думаю, мне известна причина.
— Вот как? — Гарри машинально делает шаг назад.
— В прошлый раз нам наглым образом помешали, мы так и не поговорили. Я мечтаю исправить это досадное упущение. Обещаю, тебе понравится.
Мальсибер резко выхватывает палочку. Гарри бросается к спальне, но, разумеется, не успевает. Какое-то невербальное заклинание подбрасывает его в воздух и швыряет на пол у окна. Он вскакивает на ноги, опираясь на подоконник, и тут же замирает, когда чувствует, что ладони прилипли к гладкой деревянной поверхности. Он беспомощно дёргается, пока Мальсибер не спеша подходит ближе, поигрывая палочкой.
— Прости, Гарррри, но только так ты не сбежишь от нашего разговора в очередной раз.
Понимая полную бесполезность своих попыток, Гарри успокаивается.
— И что ты хочешь мне сказать? — спрашивает он, напряжённо глядя в тёмный прямоугольник окна на своё отражение.
— Скажу прямо: ты мне нравишься. Понравился с самого твоего первого дня пребывания здесь. Симпатичные молодые люди в моём вкусе. Вот я и подумал: почему бы не предложить тебе провести время вместе? — Мальсибер поднимает бровь и облокачивается о стену.
— Спасибо, не заинтересован, — цедит Гарри сквозь зубы.
— Да брось, наверняка ты не знаешь, от чего отказываешься.
Мальсибер кладёт руку ему на спину и принимается поглаживать. От прикосновения чужой горячей ладони становится мерзко. Гарри подаётся вперёд и упирается бёдрами в жёсткий подоконник.
— Убери руки немедленно! — шипит он.
— Не стоит злиться. Я лишь хочу показать, от чего ты отказываешься, — Мальсибер таинственно понижает голос, и его тягучие слова будто обволакивают тело сладкой липкой патокой.
Мальсибер убирает руку — слабая надежда на избавление, — но лишь затем, чтобы вновь взмахнуть палочкой. Гарри приглушённо вскрикивает, когда его ноги сами собой слегка разъезжаются в стороны и тоже прирастают к полу. Теперь он совершенно беспомощен.
— Не нужно кричать — тебя никто не услышит, — воркует сзади Мальсибер, уже нащупывая застёжку брюк. — Хотя я бы был не прочь услышать твои крики удовольствия.
На Гарри нападает странное оцепенение. Сейчас со всей ясностью и чёткостью он понимает, что чёртов ублюдок совершит задуманное, и ему никто не сможет помешать — ужин закончится не раньше чем через час.
Гарри прекрасно знает, что нельзя ломаться, нельзя унижаться и просить, однако предпринимает последнюю попытку.
— Если сделаешь это, очень крупно пожалеешь.
— Напротив, — справившись с застёжкой, Мальсибер рывком спускает его брюки вниз вместе с бельём. — Если я это сделаю, ты пожалеешь о том, что противился раньше.
Похотливые пальцы ложатся на ягодицы, и по телу пробегает дрожь. Непривычное и будто нереальное чувство наготы заставляет вжаться в подоконник со всей силы. Гарри уговаривает себя: это всего лишь очередная порция боли, ещё одна порция унижения — нужно просто перетерпеть. Однако на удивление трезвый рассудок говорит о том, что это даже близко не похоже на то, что делал с ним в камере Эйвери. Это что-то мерзкое, сальное, отвратительное и тошнотворное. И это — вдруг понимает он с ужасающей ясностью — изменит всё. Навсегда изменит что-то в нём самом.
Гарри не может сдержать болезненного стона, когда внутрь врываются грубые горячие пальцы, жаля, растягивая, раздирая… У него трясутся ноги, кружится голова, потому что дышит он мелко и часто, а желудок скручивает тугим тошнотворным спазмом. Перед глазами мелькают точки, ощущения путаются, внутри он чувствует только что-то тугое и копошащееся, саднящее. От этого тошнота подкатывает к горлу, и Гарри понимает, что его сейчас вырвет. Мыслей уже не осталось, только бесполезная надежда на то, чтобы всё это закончилось скорее.
