Заславский поморщился, как от боли, и, выудив из кармана деньги, стал отсчитывать. Когда он протягивал гостю приличную пачку, казалось, что так и не сможет заставить себя разжать пальцы. Гость буквально вырвал у него купюры.
– Ну, бывай, зубодер! – Наглый визитер подхватил рюкзак и, распахнув дверь, демонстративно произнес уже с порога: – Загляну еще.
Это был сигнал.
Стоявшие на лестничной площадке люди в штатском в количестве трех боевых единиц и двух понятых ввалились в квартиру.
– ОБХСС!
Заславский потерял дар речи. Ему предъявили постановление о производстве обыска, подписанное аж старшим следователем Генеральной прокуратуры СССР. Никто важнее районного оперуполномоченного никогда до этого дантистом не интересовался. Да и у последнего интерес как-то быстро иссяк. А тут… Дело плохо.
Заславский с ненавистью зыркал на татуированного гостя, который довольно лыбился в сторонке. Ну как, спрашивается, старый еврей опростоволосился? Купился, что гость представился от Копача. А почему купился? Потому что с Копачом шутки плохи, и дантист просто не нашел в себе силы выставить за порог его посыльного. Теперь придется платить за свое легкомыслие. Да, расслабился. Считал, что до его мелкого гешефта дела никому нет. Все стоматологи и техники балуются скупкой золота. Иначе дела не сделаешь. И тут…
Будто в тумане дантист наблюдал, как оперативники, шурша бумажками, отнимают его свободу, здоровье, все планы на будущее. Пытался было вякнуть, что золото не его и забыл его тот самый человек, который завалился незваным татарином в его квартиру, но в ответ услышал дружный смех и понял: цена его словам – медный грош. Поэтому в итоге все же признался:
– Да, купил золотой лом.
– А там еще пара самородков с прииска, – добавил улыбающийся круглолицый оперативник из ОБХСС ГУВД Москвы.
Заславский поморщился. Еще одна статья – теперь уже по приисковому золоту. Ох, как тяжко-то!
Потом неожиданно столпотворение закончилось. Все куда-то рассосались. Заславский остался один на один с высоким рыжим парнем в кургузом пиджачке – совсем себя не уважать такой носить, оно работягам пристало, а не серьезным людям. Но взгляд у парня был вовсе не как у вросшего в грешную землю рабочего класса, а как у пытливого исследователя, изучающего редкое животное, то есть его, дантиста. Представился он лейтенантом Васиным.
– Я так понимаю, еще не все закончено, – произнес Заславский устало. – Вы сейчас усиленно начнете мне что-то продавать.
– Удивительная проницательность, – улыбнулся Васин. – Ну да. Продаю. Вам вашу свободу.
– А чем я должен расплатиться?
– Для начала этим. Мне оно не нужно. Коллеги попросили.
Это была подписка, где значилось: «обязуюсь, состоя в качестве агента ОБХСС ГУВД г. Москвы, докладывать ставшие известными мне сведенья о совершенных и готовящихся преступлениях». Далее было еще что-то о служебной тайне и об оперативном псевдониме.
– Это такая индульгенция от тяжких грехов, – пояснил Васин. – Подписка исполняется собственноручно, как сольная партия. Согласны?
– Будто кто-то предоставляет мне выбор. – Заславский встал, вынул из шкафчика несколько листов бумаги, дорогую, рублей за двести, ручку с золотым пером и начал писать. Поставил подпись. Псевдоним себе взял «Мышкин».
– Почему? – полюбопытствовал оперативник.
– Потому что я страдалец. И идиот! Все по Достоевскому!
– А-а, понятно, – кивнул Васин, прочитавший недавно роман «Идиот» русского классика. – Только пока подписка ничего не стоит, и делу о скупке золота пока дан ход.
– Так зачем я старался?! – возмутился Заславский.
– Действовать она начнет после того, как вы сдадите мне Копача.
– Копача? – изумился Заславский. – Как вам не стыдно, молодой человек! Он же меня зарежет и не поморщится. У него повадки маньяка-убийцы!
– Не зарежет. А если не поможете, хлебать вам баланду лет восемь. Ну что, решили?
– Решил, – горестно произнес Заславский…
Васин стоял у окна, выходящего на небольшой балкончик. Отсюда открывался вид на улицу Петровка и зеленые заросли сада Эрмитаж.
Городской гул, потоки людей и машин. Столица такой и должна быть – многолюдной, шумной и немножко высокомерной к простому маленькому человеку.
К Москве у Васина были какие-то смешанные чувства. Ощущал он себя в ней неуютно из-за громадности, фактически мистической бесконечности этого города, в котором проживало, страшно представить, четыре миллиона человек. Пугала его непредсказуемость. И вместе с тем было явственное ощущение его величия и груза славных свершений и одновременно исторических бед. Ну, а еще это был центр мировой системы коммунизма, противопоставившей себя всему остальному, устаревшему и злому, но все еще очень сильному миру чистогана. И от этого тоже веяло какой-то великой энергией.
Васин нехотя оторвался от окна и вернулся к уже начавшему надоедать разговору с дантистом, на которого он насел вместе с Гошей.
