– Форточники. Мне тогда только восемнадцать стукнуло. Познакомился с ними случайно, когда цирк под Одессой несколько месяцев стоял. Веселые ребята были. Свои в доску, тоже евреи. Я им сдуру похвастался, что в любую форточку, на любой балкон залезу.
– И?
– И залез. А потом еще раз. В пьянках и гулянках на блатхатах не участвовал. В карты не играл. Просто открывал закрытые двери. И даже счастлив был. Почему-то даже не считал, что делаю что-то предосудительное. Это было преодоление. Новый цирковой номер.
– Но люди в синей форме разъяснили, что это не цирк, – хмыкнул Васин.
– В корень глядишь, молодой. Взяли нашу шайку на деле. А я ушел – по балконам и крышам. Трудно обычному человеку, пусть даже со свистком и в милицейском мундире, поймать ловкую обезьяну. А я лазил не хуже обезьяны.
– А потом тебя подельники вложили, – продолжил Васин.
– Конечно. И за мной пришли в цирк. Там и взяли. Лазить больше по фонарным столбам от милиции я не стал. Как-то сразу весь мой кураж вышел. Все равно стало. А отец как узнал, так и объявил: мне сын вор не нужен. Строгий он был. Принципиальный. Так что понесла меня судьба воровская по этапам да по каторгам.
– А родители?
– Больше я их не видел. Хотя с матерью еще переписывался, когда сидел. А только собрался вернуться и покаяться, как война началась, будь она неладна. Мои оказались на оккупированной территории… Еврейская фамилия. В общем… – Циркач схватил кружку и сделал большой глоток, было видно, что на его глазах выступили слезы.
Васин помолчал, не зная, что сказать. Война и у него забрала многих.
Циркач встряхнул головой:
– Как-то странно получается: тюрьма мне выжить помогла. Иначе меня полицаи из пулемета продырявили бы и в ров в Бабьем Яру вместе с родителями кинули. Но я ее, тюрьму эту проклятую, все равно ненавижу. Особенно тех паразитов, которых она собирает в себе. Это меня открытые двери и просторы манили. А им нужны только водка, селедка да барахло. И все там на страхе за свою шкуру густо замешано. И за свое положение среди воров… М-да. Свеча горит дрожащим светом, урканы спят спокойным сном, – нараспев протянул Саша Циркач.
– То есть ты идейно с органами сотрудничаешь, – подытожил Васин.
– Не идейно, а искренне. Ведь как оно было: сперва взял меня кум за жабры и вынудил барабанить на спецчасть в колонии. Побеги предотвращать и поножовщину между бараками. Потом я понял, что, в принципе, не такое уж я плохое дело делаю, если по совести подойти и вкладывать только тех, кто заслужил сдохнуть.
– Разумно. И опасно.
– Опасно… Только беда пришла, откуда не ждал. Кое-кто из оперов, с кем я на связи, решил, что пришла пора мне сдохнуть.
– Эта как? – удивился Васин.
– Ты что, вчера на свет родился? Не знаешь, как маршрутная агентура работала сразу после войны? Сидишь в тюрьме. Тебе организуют побег. Ты на воле проходишься по малинам. Сдаешь всех, до кого дотянешься. Пожируешь, попируешь, жизнью насладишься. Тут тебе старшие кураторы и намекают – на воле погулял, пора и на зону. И по новому кругу. Так и крутишься волчком – свобода-зона. Пока у бродяг подозрения не начнешь вызывать. И тогда в разрезе очередной оперативной комбинации тебя отправляют на новый побег. И кладут при попытке к бегству. Находят другого такого же.
– Ничего себе, – покачал головой Васин, от которого такая сторона оперативной работы до этого была скрыта. Оно и неудивительно, когда фактически в деревне работаешь.
– И меня списали. Я только догадывался об этом. Это потом добрые люди мне весь расклад пояснили. В общем, у воров на пере, у вертухаев на мушке. И никуда не дернешься.
– Чем закончилось?
– Ломов появился. Майор из МГБ, из самой Москвы… Знаешь, люди делятся на овец, коров, шакалов и волков. А этот – медведь настоящий. Подтянул к себе, на работу по подпольной организации бандеровцев на зоне.
– И что?
– Вскрыли организацию. Меня шустрые оперативники предлагали до кучи положить. Но Ломов уперся. Говорит, даром, что Циркач – сиделец, но по сути человек свой. И жить достоин.
– Интересные дела, – протянул Васин.
– С того времени я лично предан ему. Знаешь, таких людей мало. Он из атлантов, которые небо держат. Без таких все рухнет.
– Да ну!
– Не согласен?
– Да согласен я со всем. Кроме того, что все рухнуть может. Ничего у нас никогда не рухнет. В СССР возможны только временные трудности.
– Ох, наивный вьюноша с рабочих окраин!..
Взяли еще по кружке. У Васина приятно зашумело в голове, мир разукрасился в розовые тона. Даже страшилки, рассказанные Циркачом, виделись не в таком черном свете.
– А эту гадину Копача мы изловим, – Циркач сжал кружку. – Костьми лягу, но за горло его возьму.
– Что-то личное у тебя к нему?
– Личное. Сука, которая детей убивает, всегда будет моим личным врагом…
Пробездельничал Васин почти неделю. Его деятельную натуру такой отдых утомлял сильнее, чем засады, допросы и бесконечные выезды.
