— Властимир был завистлив и всегда жаждал власти, — начинаю я. — За это он был изгнан из круга духов. Его лишили благословения и обрекли на одинокую жизнь на западе тайги близь безжизненных скал. Но в нашем мире существуют не только завистливые люди, но и духи. Коварные, жаждущие власти твари овладели разумом Властимира. Была страшная война. Длилась она столетия, пока три брата не объединились и не дали отпор. Прошло не одно десятилетие, прежде чем потомкам Властимира было даровано прощение. Им позволили освоить запад, построить селение и жить в мире с лесом и своими братьями. Но вы не оценили дар. Вы вновь возжелали власти и пошли уничтожать братьев. Пошли против себе подобных. Вы нарушили хрупкий мир и больше не достойны прощения!
Пламя ритуального костра взмывает ввысь, задевая сухие ветви деревьев. Слышатся раскаты грома, и огонь начинает свой разрушительный танец. Горящие капли капают на жилища, сразу же поедая их, охватывая пламенем поляну. Люди и звери в панике бросаются прочь, и лишь я с каменным лицом беру сестру за руку и в сопровождении волка, тигра и беркута спокойно удаляюсь от объятого пламенем селения.
— За Властимира! — крик за спиной заставляет обернуться.
Острая стрела летит прямо в мою грудь. Яр с истошным воплем метается ей на встречу, и она пронзает его храбрую грудь. Часть моей души умирает вместе с тотемной птицей. Боль сшибает с ног, на глаза наворачиваются слёзы. Мой друг, мой Яр, мы прошли с ним слишком много, чтобы он умер от удара в спину. Крик отчаяния вырывается из груди. Я касаюсь руками земли и, зажмуриваясь, пытаюсь отыскать в птице хоть крупицу жизни, но тщетно. Моё сознание бьётся в закрытое и безжизненное сердце. Мой рык сливается с ещё одним раскатом грома, и вспышка света освещает тотемного медведя Жестислава. Безжизненное тело поднимается, и кусочек сознания устремляется в него. Глаза медведя вспыхивают синим, и в один прыжок он настигает шамаха, пустившего стрелу. Грозный зверь с лёгкостью отрывает ему голову — безжизненное тело бесформенным мешком валится на землю. Зверь же под моей властью и с чувством выполненного долга приближается ко мне, а из его пасти выпадает обезображенная голова шамаха. Поднимаюсь с колен, прихватив за окровавленные волосы голову, поднимаю на скованных ужасом сельчан взгляд. Мирные рыдают и прячутся за спинами старейшин. Те в свою очередь ищут защиты у шамахов, которые мужественными спинами закрывают своих соплеменников. Вот только я чувствую и их страх.
— Каждый из вас, кто посмеет пойти против воли духов, падёт, — вытягивая оторванную башку, предупреждаю я. — Ваши намерения не скрыть от всевидящих духов. Я их клинок. И я готов сразить каждого, кто посмеет нарушить их волю. Вам дан шанс начать всё сначала. Не упустите его.
Ещё один раскат грома оглушает своей мощью, и поток воды обрушивается с неба, заливая сгоревшую дотла деревню. Я бы мог расправиться с каждым, но не имею права на это. Пусть духи сами накажут предателей.
Я вернулся к шамахам с рассветом. Всю дорогу до лагеря, где мирно спали мои братья, Забава молчала. Не произнеся ни слова, она лишь крепко цеплялась за мою руку, а я чувствовал, как силы постепенно меня покидают. Из разодранного плеча сочилась кровь, и с каждой секундой слабел мой дух. И лишь цель добраться до своих помогла вернуться. Но стоило ступить на безопасную территорию, как я рухнул на колени. Забава в ужасе взвизгнула. Тихомир на пару с Мирославом кинулись на помощь. Остальные окружили моё израненное тело.
— Ему нужно в селение, — словно из тумана услышал голос Мирослава, — целители помогут.
— Я окажу помощь, — дрожащий голос сестры. — Мне нужна чистая вода, тряпки, а вы соорудите носилки.
Я чувствовал тепло её рук, родной аромат, которому раньше не придавал значения, схожие с матушкиными нотки в голосе. Она осталась одна, единственная моей крови, единственная родная душа. И даже если её прикосновения болезненны, они так ценны, так необходимы.
— Забава, — ослабевшим голосом окликнул сестру.
— Тише, — не дала закончить, — береги силы.
— Я так виноват… я должен…
— Тише, говорю, — прикрыла ладошкой рот.
— Прости, — прошептал я и прикрыл, ставшие тяжёлыми веки.
Забава обработала мои раны, напоила успокаивающей настойкой и велела отдыхать. Отвар быстро снял боль и успокоил душу. Меня никто не тревожил. И я позволил себе провалиться в мир грёз. В мир, где легко и всё справедливо. В то время, когда я был по-настоящему счастлив. Не познавший горя мальчишка лет семи гоняется за тенью беркута. Это я и мне невдомёк, что угнаться, а тем более поймать тень великой птицы мне не по силам. Но я упрям и с громким хохотом, под одобряющие возгласы отца, мчусь вслед ускользающей тени. Беркут будто играет со мной. Кружит по поляне, вскрикивая в тот момент, когда мне почти удаётся схватить тень.
— Борись, сынок, не останавливайся, — кричит отец.
