Не знаю, сколько я пробыл в бреду и сумасшедшем жаре. Я метался, кричал во сне, видел огненные картины и сам пылал. Мне мерещилось деревенское поле, столбы пламени выше человеческого роста, охваченная бедствием сухая трава, коптящая едким чёрным дымом, мерцающее зарево рассвета. Рассвет? Значит — не смогли, не потушили, не справились… А где Шало? Силы на исходе — меня поглощает пот, жар, усталость и бесконечное пламя.
Меня переносили из сектора в сектор, бросали из постели в постель. Может это привиделось мне в бреду, а может и правда болезнь длилась так долго. Никто, конечно, не переворачивал мои песочные часы.
Мне подавали воду, иногда обтирали тело, ставили охлаждающие компрессы на лоб. Кто-то брал за руку и сдерживал мои метания, кто-то чертыхался, прибавляя привычную в Таймере присказку:
— Когда же ты сдохнешь, скотина?
Но нет, не сдох. Выкарабкался. Выжил.
Только детство всё дотла перегорело в моём болезненном жаре. Или осталось там, в проруби.
Я проснулся однажды, почувствовав себя одновременно здоровым и сломленным. Перемолотым. Всё не как надо, всё не на своих местах, всё в самом себе неуютно и незнакомо, выпукло и остро, непривычно как-то. И взгляд… Взгляд стал таким, как у этих подростков-дежурных: с вечной злобой и колючей ехидцей. Вот значит как готовится блюдо под названием: «Взгляд подростка-дежурного». Взять человека, выпотрошить его так, чтобы не осталось ни мечты, ни детских иллюзий, приправить рутинной работой, пропустить через множество секторов-жерновов, начинить ненавистью и равнодушием. Жрите, готово. Отличный рецепт, но мне он не по вкусу. Жаль, но альтернативы нет.
— Как записать? — спрашивает меня дежурный. Я только молча буравил его взглядом.
— Немой, что ли? Так и запишу. Часы на проверку.
Я без слов подал руку и позволил расстегнуть ремешок.
— Порядок, — он вкладывает мне Дедов подарок в ладонь и провожает в сектор.
Я стал молчаливым и злым. Только одна мысль из прошлого сопровождает меня: «Вы не Шало, и никогда им не будете, не подходите ко мне». Мысль обыденная. Я привык таскать её за собой, как привык переходить каждые 28 дней на новое место, встречать посторонних людей, после пятнадцати циклов — заниматься сексом, сегодня даже, пожалуй, и не скажу точно, скольких девушек я сменил, прощаться без сожаления, закрывать одни двери и открывать другие. Так и волочил за собой короткую отповедь: «Ты не Шало, отойди от меня», хотя, признаться, вскорости забыл, кто такой Шало.
Каникулы теперь проходили не в деревне. Поезд привозил куда угодно, только не на знакомую станцию. Кое-что из того времени, в том числе, как лишился девственности, я уже рассказывал, повторяться не стану. Скажу только, что не бросил привычки быть лидером. Это сделало меня резким, даже надменным, но вместе с тем позволило отделаться от последних черт детства — в характере и во внешности: от прежней полноты, смешных обязательств и дурацких клятв на камнях…
Ѝвис появилась в моей жизни на 19-м таймеровском цикле и всего на 14 дней. Так всегда и бывает: с кем-то, кто наскучил на вторые сутки, довелось прожить целую смену, а знакомство, которое хотелось бы продолжить, оборвалось на середине.
Мы работали в большом помывочном цеху. Сюда свозили посуду со всего Таймера. Чашки, тарелки, вилки, ложки, ножи, блюдца, блюда, кастрюли, сковороды, казаны и котлы, ковши — чего здесь только не было! Посуда прибывала и прибывала, а мы её мыли и мыли, но горы грязных ёмкостей с остатками пищи не уменьшались. Готов поспорить, что мы не первая бригада из 28 человек, которая не осилила переход через фарфорово-алюминиевый горный хребет! Вряд ли кто-то когда-то смог перемыть за одну смену всю собранную по Таймеру посуду.
И всё же мы старательно счищали пищевые отходы, тёрли предметы кухонной утвари губками с моющим средством, расставляли их в огромные сушильные шкафы или бережно промакивали полотенцами.
Меня раздражала эта работа, бесила вечно мокрая форма и летящие в лицо брызги воды и мыльной пены. Если же я решался надеть клеёнчатый фартук, то через короткое время завязки натирали шею, и я проклинал его. Руки покрывались волдырями и трескались, а из хозяйственных резиновых перчаток так и норовили выскользнуть то стеклянный стакан, то фарфоровый чайник.
Высокая и стройная, с белой кожей в речных извивах тонких синеющих вен, с длинными, до лопаток, прямыми русыми волосами и яркими золотисто-зелёными глазами, Ивис являла образец великолепного фаянса. И в то же время казалось, что она никогда не сыщет себе места ни среди людей, ни среди посуды. Бывают такие — они не сбиваются в стаи и не примыкают к сервизам.
Родинки на её теле — как следы природы, желавшей подчеркнуть, что перед нами живая девушка, а не искусственно созданное совершенство: на животе, чуть ниже пупка, тёмная точка, в подколенной ямке аккуратная капелька, на плече — крошечная звёздочка и ещё одна — моя самая любимая — на мочке уха, тоже едва заметная, еле различимая, видная только тому, кто хочет рассмотреть и узнать о теле как можно больше.