— Ты был вчера молчалив. На тебя не похоже. Бьюсь об заклад, прежний Шало выложил бы мне всю свою биографию прямо на перроне!
— В горле пересохло от волнения.
Мы удили с берега самодельными снастями. Не клевало, но за беседой мы забыли о поплавках, хотя и смотрели на них неотрывно.
— Как тебе удался этот фокус?
— Фокус?
— Ну да. В Таймере люди не встречаются дважды. Или ты не знал?
— Знал. Это рассказывали на уроках.
— Почему-то я пропустил мимо ушей.
— Наверное потому, что в школе это действительно пустой звук: подумаешь, не встречусь с кем-то повторно…
— Ты знал это, когда мы прощались?
Он кивнул.
— Ты всё тот же бенгальский огонь, Шало. Не потух, горишь, светишься солнечной шевелюрой и лучишься взглядом. Как тебе это удалось в череде бесконечных перемещений? В круговерти лиц? Все эти сумасшедшие, самоубийцы, роженицы, подростки-дежурные, подчас такие подонки, бабёнки на перепихон и не всегда приятные мужики-соседи по сектору — всё это не добавляет нам света, не находишь?
— Знаешь, Пай, — он подтянул к себе леску и насадил на крючок новый шарик теста, — любую историю можно рассказать по-разному: и весело, и трагично. И любую биографию — тоже. Каждый эпизод можно тщательно изучить, собрать с него всю грязь для исследования, сделать слепки, подписать и сохранить в памяти, как концентрат боли, горечи, тоски. Можно выводить в луч главной лампы всё нелицеприятное и ходить потом по собственному прошлому, как по галерее с отвратительными экспонатами. Но можно, сотрясаясь от смеха, показывать жизни нос, строить рожи, изгибать всякое происшествие под невероятными углами, делая его не трагичным, а комедийным. Когда я упал, поскользнувшись на полу в душевой, 25 человек из 27 тыкали в меня пальцами и насмехались, двое же протянули руки и помогли подняться. Спрашивали: «Парень, как ты?» — вечером и даже на следующее утро. А я смеялся над своей неловкостью, примыкая к тем 25, но душой, конечно, прикипая к этим двоим. Сколько имён своих соседей по секторам ты помнишь? — вдруг спросил Шало.
— Имён? — я искренне изумился, — ни одного. Ивис только…
Про Ивис я Шало уже всё рассказал.
— А почему её так зовут? — поинтересовался друг.
— Я не спросил.
И правда: я рассказывал ей о себе, она делилась воспоминаниями в ответ, но мы никогда не задавали другу другу вопросов. Я говорил ей, откуда появилось имя Пай, но она взаимным откровением не поделилась.
— Наблюдая за чужими бедами, мы учимся ценить собственное счастье. Наполняясь чужими историями, чётче выстраиваем свою. Впуская в себя человека, можем надеяться, что и в нём уже никогда не заблудимся. У всех, кого ты видел, есть имена, мысли, чувства, страхи. Даже если всего на 28 дней. Скажи, Пай, ты уверен, что всегда работал хорошо? Осваивал ли профессию в должной мере, не халтурил ли, не подводил людей?..
— Не халтурил ли? — я расхохотался. — Не подводил людей? Каких людей, Шало? Тех, у кого нет иных радостей, кроме как шататься из сектора в сектор, удовлетворять физиологические потребности и уныло отсчитывать время до следующего перехода? Освоил ли я профессию? Да я часто в первые же дни бывал круче старожилов сектора, если хочешь знать!
— А другие?
— Что — «другие»?
— Те, кто не справлялся? Не был лучшим? Что насчёт них, Пай?
— Какое мне до них дело? Я шёл вперёд, к своей цели — быть лучшим в эти 28 дней, и в следующие, и ещё, ещё, ещё! Я по праву могу сказать, что не зря прожил эти циклы.