Она убаюкивала меня голосом, мне нравился запах её волос, и я действительно плавился, словно масло, в её присутствии, и готов был, как ноздреватый горячий хлеб, принять её каждой пóрой. И не верилось, что настанет утро и поднимется привычный гвалт, придут люди, которым нет дела до родившейся в крошечной кастрюле теории слияния двух гигантских вселенных. И не хотелось думать, что скоро Таймер досчитает последние мгновения, отведённые нам для прилюдного уединения.
Мы были одни в сутолоке до самого конца, до того момента, когда дежурный произнёс моё имя и вывел меня из сектора, заставив закрыть ещё одну дверь и омертветь ещё одной частью души. Я однажды поклялся больше никогда не дружить и теперь зарёкся любить. Ещё долго потом я вздрагивал при словах «масло» и «хлеб» и, открывая кастрюли, ждал, что из какой-нибудь из них появится Ивис.
Мы были счастливы все эти дни — дотрагиваясь друг до друга кончиками пальцев или тайными поцелуями, произнося имена глазами или беззвучными губами пересылая через помывочный цех непонятную остальным белиберду: цитаты из кастрюльных разговоров или эротические фантазии на грядущую ночь. Одаривали друг друга мимолётными улыбками, а главное, мы до разлуки сохранили привычку оставаться наедине.
Мы утаскивали посуду в душ — какая разница, где её мыть? Но там не было никого, кроме нас двоих. Могли посреди рабочего дня вернуться в спальни и завалиться на соседние койки, держась за руки и говоря всё ту же одну-околесицу-на-двоих! Или не говоря ничего, а просто лежали, глядя в потолок. Ивис брала в руки мою кисть и нежно касалась пальцев, словно клавиш, напевая сочинённый тут же мотив. И подставляла мне вторую ладонь. Я тоже наигрывал на её пальцах мелодию. Другую. Не в такт, хрипло, но это была великолепная музыка. Клавиши — вот они, а струны натянуты прямо внутри нас. Или — лучше! Между нами! Поэтому разная музыка звучит для двоих одинаково.
Надо же, такая простая мысль: сбежать с работы и побыть вдвоём! Интересно, кому-нибудь ещё в мире она приходила в голову?
Мы отбирали у Таймера лакомые куски счастья. От встречи до эмоционального пика, когда грудь заходится в коротких вдохах и не хватает кислорода, потому что ты делишь его на двоих. Особое удовольствие было и в совместном восхождении и в возвращении — порознь. Плавный спуск означал бы, что всё позади и можно только с сожалением оглядываться на покинутую вершину, зато внезапное падение и гибель в расщелине оставит иллюзию вечного, трагически прерванного счастья. Таймер жесток, но порой он так хорош в своей жестокости.
По ночам мы прятались в кастрюле.
Мне нравилось наслаждаться Ивисовой наготой, которая принадлежала только мне. Нравилось чувствовать запах Ивис и геля для мытья посуды. Нравилось заниматься с Ивис любовью в вычурных позах, подсказываемых объёмом кастрюли и присутствием стремянки. Нравилось помогать ей перешагивать через алюминиевый бортик на стол и снова целоваться — уже на столе, и отрываться друг от друга под сигнал побудки для сектора.
В последнюю ночь мы до изнеможения катали друг друга в опрокинутой на бок кастрюле, а после перемещали её уже вдвоём, сшибая столы с перемытой, заготовленной на завтра посудой, или ещё грязной, с присохшими остатками пищи.
На пол летели чугунные сковороды и лёгкие алюминиевые ковши, растревоженной металлической бранью отзывались рассыпанные столовые приборы, каркали в предсмертном треске фарфоровые чашки, взвизгивали звонкоголосыми птицами битые банки и бутылки. Груды крошева и осколков увеличивались, в то время как целых предметов оставалось всё меньше, а разрушительный барабан всё катался и катался по моечной, наполняя помещение грохотом и грозясь разбудить сектор или даже весь Таймер. Нам было плевать. Мы хохотали и снова запускали кастрюлю.
— Всегда мечтала сделать это! На раз-два-три!..
Мы подошли к высоченным стопкам тарелок, которые каким-то чудом ещё остались целы, и без сожаления смели их на пол.
— Иди ко мне…
Прильнув губами к моим и не размыкая поцелуя, она осторожно ногой в тапочке разгребла попадающиеся на пути осколки. Мы опустились на пол. Было в этом что-то символичное — заниматься любовью среди руин. Неужели Таймер думает, что он один способен крушить и разлучать?
Даже в пепле, в обломках, в разграбленном и разбомблённом мире всегда найдётся уголок, где двое смогут обрести друг друга.
Я упивался любимым телом, зная, что эта ночь — последняя. Зная, что завтра уйду, а Ивис останется здесь, на руинах. Зная, что она, возможно, покажет кому-то другому нашу кастрюлю. И всё это: всю страсть, всю горечь предстоящей разлуки, всю ревность и ярость я вкладывал в бешеный ритм нашего слияния. Мы ранили руки об осколки, но не чувствовал боли.
— За такие ночи мы должны быть благодарны Таймеру.
— Я не хочу сейчас ничего обсуждать, я хочу только целоваться.
И мы целовались, но слова рвались наружу, мне хотелось говорить. Говорить и целоваться. Как бы это совместить?
— Послушай…
— Нет, не хочу!