Мы легли рядом, в спину мне воткнулось что-то острое, но распалённое сексом тело и обожжённое предстоящей разлукой сердце мечтало о боли. О боли телесной взамен душевной.
— Почему так? Я знакомился с девушками, занимался сексом, тяготился общением, прогонял или меня прогоняли, без сожаления бросал, едва Таймер приказывал двигаться дальше, а с тобой он не дал мне даже этих несчастных 28 дней?
— Скажи честно, была бы я тебе нужна, если бы ты знал, что я пробуду с тобой всю оставшуюся жизнь? Это намного больше, чем 28 дней…
— Думаю, любой таймерец свихнулся бы, если к его пребыванию в секторе накинули хотя бы полчаса. А ты бы осталась?.. Осталась, если бы можно было?.. Можно было бы больше 28 дней? — почему-то мне с трудом удалось об этом спросить. От ответа на её вопрос я увильнул, а она поступила честнее.
— Нет, не осталась бы. Я ценю быстротечность, смену впечатлений, новизну и неожиданность. Зачем дразнить себя несбыточным? Завтра ты уйдёшь, а я должна тебя проводить. Это Таймер. Здесь всё так. Я привыкла жить по этим правилам, ты тоже. Мы — две звезды, упавшие с неба, сотворённого из алюминиевой кастрюльной крышки.
— Это был лучший суп в моей жизни, — искренне заверил я и поднялся. Из пораненной руки и оцарапанной спины сочилась кровь.
— Странный всё-таки наш мир: мы могли бы разнести Таймер в клочья, но никто так и не пришёл посмотреть, что стало причиной грохота в помывочной, — сказала Ивис, рассматривая ссадины на ладонях.
— Ну, во-первых, никто не додумался, что можно вернуться в рабочую зону в нерабочее время, и, наоборот, — слинять по-тихому из моечной, чтобы поваляться в постели. Мы легковерные, мы натасканные, выдрессированные, ждём сигнала к подъёму и отбою, а всё, что происходит без сигнала, кажется чепухой.
— Есть ещё одна причина. Всё в Таймере, в сущности, никому не принадлежит, а значит, никому по-настоящему и не нужно. И предаём мы легко — потому что ничто в другом человеке нам не принадлежит, а значит и не нужно. Это только на 28 дней. Пусть сгорит, разобьётся, исчезнет, сдохнет. Спорим, завтра никто не станет убирать устроенный нами кавардак. Всем плевать. Люди нашего мира ищут всего две вещи — наготу и крепкую броню. Наготы здесь в избытке, а броню они видят в равнодушии.
— Думаю, нет большей степени любопытства, чем равнодушие. 28 дней — мы коротко вспыхиваем и мгновенно гаснем. Если тебя ничто не интересует, значит ты сунул свой нос уже во многое. Если ты равнодушен, значит уже однажды сгорел…
Перед тем, как за мной навсегда закрылась дверь, она прошептала:
— Прощай, мой Хлеб…
— Прощай, моё Масло… — ответил я в темноту и вышел из сектора, позволив дежурному увести себя дальше — в неизведанное.
Странно ли, что долгое время нам подавали еду в алюминиевых мисках, а все супы казались мне по вкусу похожими на нежные губы Ивис?..
Сбоев с каникулами и отпусками больше никогда не случалось. 12 смен по 28 дней в секторах, дальше 28 дней отдыха. Я выставил часы правильно, и окошечко теперь покорно вело верный подсчёт.
Прачечная. Здесь мы стирали пододеяльники, простыни, наволочки и разномастные трудовые костюмы: комбинезоны, фартуки, передники, халаты, рубашки и брюки.
Зная, что сегодня ночью меня посадят в поезд, я, не раздумывая, бросил в бак для грязного белья растянутые штаны и полосатую майку, которые полагались здесь всем — и мужчинам, и женщинам — в качестве рабочей формы, и набрал для себя вещичек поприметнее. Сорвал прямо с верёвки (пусть и не высохли) яркую пятнистую рубашку с коротким рукавом и настолько же задорные шорты. Даже не знаю, кому и где такие выдают в Таймере.
Впрочем, за 28 дней безостановочных стирок я насмотрелся на прорву одежды, определить профессиональную принадлежность которой не представлялось возможным. Так что я принял яркие шмотки в качестве подарка к отпуску. Последние несколько лет поезд привозил меня на морские курорты. Там мне доводилось видеть на отдыхающих футболки и укороченные штаны, но сам я неизменно являлся в чём-то не по погоде: то в душном ватнике, в котором мы чистили рельсы от снега (оказывается в Таймере существует сектор, через который проходит поезд), то в перемазанной мазутом спецовке, то в прорезиненном комбинезоне.
Сегодня, подходя к вагону, я испытывал воодушевление и настрой в скором времени окунуться в море. Проводник одобрительно кивнул, взглянув на мой пёстрый наряд:
— Так и запишу: Попугай, — оповестил он.
— Некоторые буквы угадал, — я смерил его тяжёлым взглядом, — меня зовут Пай.
Проверив, что он зафиксировал в журнале нужное имя, я фамильярно хлопнул юнца по плечу. Теперь все проводники и дежурные были младше меня. 20 таймеровских циклов против четырнадцати — где им тягаться со мной?