— Будучи лидером в мелочах, главное не упустить позиции в чём-то действительно важном, — сказал он и вздохнул: — А я частенько бывал в хвосте. — Шало погрустнел и вдруг вытащил рыбку: совсем тощую, прозрачную, один скелет. Не то что молчанка, а сама немота-на-всю-жизнь… — я ни разу и ни в чём не был самым крутым. Но мне нравилось смотреть и слушать, надо мной брали шефство мастера, которым что-то удавалось лучше. Сам понимаешь, мастер — понятие условное, когда на всё про всё 28 дней. Сколько убилось на моих глазах горе-электриков из числа новичков, сколько неумех покалечилось в станках. Мне частенько рассказывали о других секторах, делились советами, как выполнить ту или иную работу лучше, эти советы нередко спасали меня. Встречи с людьми изменяли меня, делали другим, новым. Меня учила одна женщина выискивать скорлупки в болтушке для омлета. Долго, скрупулёзно, будто отмывая золотой песок, мы вертели смесь ложкой и цедили через сито, и даже после этого она не успокаивалась. Закончив со своей миской, она просматривала заготовки соседей по сектору, чтобы жителям Таймера не достался завтрак с яичной скорлупой. Над ней смеялись. Кому какое дело, дура, до твоей дотошности? Кому какое дело, идиот, ровно ли пришиты пуговицы, опрятно ли выглажены вещи? Кому какое дело, тупица, аккуратно ли выточена деталь, чисто ли прибрана уборная? Кому какое дело, придурок, изолированы ли провода, соблюдается ли техника безопасности? Ни-ко-му и ни-ка-ко-го. Это Таймер. Это всего на 28 дней. А я восхищался этими людьми, делавшими свою работу, будто не на короткий отрезок, а навечно — и кондитером, вырисовывавшим розочки, добиваясь стопроцентного сходства, и портнихой, в порыве вдохновения создававшей что-то необыкновенное, и уборщиками, наматывавшими на палец ветошь и методично, въедливо, упорно освобождавшими от пыли и грязи щели, плинтуса, батареи. Я считаю, что человек складывается из мелочей. Каждый жест, каждый поворот головы, взгляд, шевеление пальца — это человек в миниатюре. Не надо даже 28 дней, чтобы понять, кто перед тобой. Поверь, не Таймер разлучает людей, людей разобщают мелочи — подумаешь, забыл, что обещал оставить тебе ложку каши или сигарету на пару затяжек, подумаешь, промолчал, когда от тебя ждали ответа, подумаешь, сказал не то, чего от тебя ждали. Кажется чушь, но подумай — если человек медлит, прежде, чем согласиться тебе помочь, пусть даже всего секунду, можно смело делать вывод, что помощника ты выбрал неверно. Если тебя перебили на полуслове — значит, ты неверно выбрал слушателя. Если тебя оттеснили в дороге, позволив ступить в грязь, а сами прошли по чистому — значит, ты неверно выбрал спутников. Мелочи… Они повсюду. И не важно, сколько дней в твоей смене, сколько циклов, сколько секторов ты пройдёшь. Пуговица держится на последней нитке, тонкой и прозрачной, почти незаметной, а оборви — упадёт. Отношения с людьми как раз такая пуговица: или — раз и накрепко, или — потеряются, едва лопнет призрачная нить.
Я слушал, не перебивая. И всё равно между нами был диалог, хотя я не поддакивал и не возражал. Мне нравилось то, что говорил друг, мне нравилось, что он умеет складывать слова в предложения и это делало его непохожим на меня. Он озвучивал идеи, которые во мне едва зарождались, а он выводил их в полный рост уверенным голосом, словно возводя скалы из пустоты.
— А по вечерам мы садились в тесный круг, рассказывали истории, пели песни, играли в какие-нибудь сочинённые на ходу игры. Когда я уходил из сектора, то прощался с каждым. Частенько меня посылали сквозь сон отборной бранью, но были и те, кто желал моей рыжей голове «огневеть» ещё много-много циклов, они вставали с постелей и обнимали меня. «Ты одуванчик, — сказала мне однажды маленькая девочка, — станешь когда-то не рыжим, а седым, но не пугайся, семена одуванчика лёгкие, они умеют летать и находить своё заветное местечко». Теперь вот я жду, когда мой бенгальский огонь станет бросаться серебряными искрами вместо золотых и согревать то самое заветное место…
— Ты нашёл его? — я впервые прервал друга, хотя порой хотелось спросить, не пересохло ли у него в горле и не хочет ли он хлебнуть воды из фляги, предусмотрительно взятой с собой.
— Нашёл. Это место здесь. Жаль, что послезавтра мне снова нужно уезжать.
— Уже послезавтра…
Я протянул ему флягу. Мы выпили несколько глотков воды, чтобы смыть горечь произнесённых слов. Конечно, она не унялась от воды. Завтра предстоит разлука и теперь уж навсегда…
— А девушки, Шало? Была ли в твоей жизни такая Ивис?
Он покраснел и снова приложился к фляге.
— Эй, в Таймере не принято краснеть при разговорах о сексе! — я засмеялся, это стряхнуло с меня налёт сентиментальности, сменившись более привычным надменным ёрничанием. — Постой-ка, ты девственник ещё, что ли?
Шало пил.
— Шало! — я издевался как мог. — Это неслыханно! Ты! Видный, рослый, яркий и вдруг — девственник! В мире, где за сексом не приходится стоять в очереди, ты словно отовариваешься на каком-то другом складе!