— Как можно стремиться к тому, чего ты не представляешь? Мечта должна быть зримой, осязаемой, прочерченной в мельчайших подробностях, выделяться, как… твои рёбра!
— Дурацкое сравнение! Что ж, по-твоему, когда я был толстяком, у меня не было мечты?
— Ты мечтал, чтобы твои рёбра выделялись, как мои. Не сбивай меня. Мечта — отправная точка, счастье — путь, друг — тот, кто помогает тебе реализовать хотя бы одну мечту, любовь — это возможность проделать путь (читай: обрести счастье) вдвоём, а верность — это мечта (читай: отправная точка) любви.
Я снова делано нахмурился:
— Похоже, ты даже не дрочишь, Шало! Долго репетировал эту околесицу?
— Всю жизнь.
— Ну хорошо. Друг — тот, кто помогает реализовать хотя бы одну мечту. А я? Ты называешь меня другом, так какую мечту ты осуществил, благодаря мне?
— Успеется, — он улыбнулся, — моя самая главная мечта остаться здесь. Не на 28 дней, а навсегда. Просто так — жить и жить, не ходить из двери в дверь, сократить количество знакомых, не слушать чужих историй.
— Тебе же это нравится, разве нет?
— Нравится, но всё же это утомительно. Я словно сам живу вместе с ними, сопереживаю, хочу помочь. Я боюсь, что однажды места во мне не останется и чужие судьбы затопят меня, и я захлебнусь в посторонних откровениях, так и не узнав получше себя самого.
— Наверное, счастье даётся только взамен: ты что-то даришь другим, другие возвращают тебе. Я ничего пока не накопил. Ты боишься, что тебя затопит, а я боюсь обмелеть, так ничем ни с кем и не поделившись. А куда делся Дед? — я сменил тему.
— Он ушёл. Это было после наших с тобой каникул. Меня тогда привезли в неположенное время…
— Тебя тоже?
— Да, почти сразу после того, как мы с тобой попрощались. Дед разбудил меня как-то утром, сказал: «Шало, мне пора, теперь всё это — твоё…» С тех пор я его не видел.
И тут раздался крик. Обычно в Таймере никому не приходит в голову реагировать на призывы, громкие возгласы, просьбы о помощи, но здесь, в деревне, истошный вопль казался чем-то вопиющим. И да простится мне эта невольная каламбурящая тавтология.
Мы подскочили с газона и рванули на крик. Он доносился с железнодорожного полотна.
Кричала женщина. Она сидела, подогнув под себя колени и неудобно вывернувшись, так что были видны её голые пятки, икры и колени из-под задравшейся полы махрового халата, и сотрясающаяся в рыданиях спина. Женщина то заходилась в плаче, то выкрикивала что-то неразборчивое.
Мы подошли ближе, но тут же отпрянули. На рельсах уродливой грудой расположилось изувеченное поездом тело. Над ним-то женщина и проливала слёзы.
— Мы-ы-ы, — голосила она, — мы пробы-ы-ы-ыли вместе двенадца-а-а-ать дней…
Она рассказывала не нам. Поезду-разлучнику. Видимо, это главная задача поездов — разлучать. Так или иначе.
— Двенадца-а-ать, — она сотрясала кулаками в пустоту и снова наваливалась на растерзанное колёсами тело, пачкая в крови халат, голые ноги и шею.
Двенадцать дней по меркам Таймера — неслыханная роскошь для двоих. Так убиваться по утрате — роскошь, несравнимо бóльшая. Я вспомнил Ивис. Наши дни, нашу кастрюлю, наше «вместе». И прощание. Закрытую дверь. Интрижки, которые были после неё. Мне и в голову не приходило хранить ей верность. Всё равно больше никогда не встретимся.
Мы стояли в растерянности, не зная, чем помочь этой женщине. Да и нуждается ли она в нашей помощи?
Незнакомка сняла с безжизненной руки пострадавшего под колёсами часы, поцеловала их и торжественно произнесла:
— Я буду хранить их. Вечно!
Поднялась и ушла. Мы с Шало похоронили тело в лесу.
Женщина же к вечеру была весела и болтала с соседками, а часы мы обнаружили позже в придорожной канаве. «Вечно» в таймеровском пространстве умирает быстрее человека…
Я лежал в темноте, зная, что следующую ночь должен провести без Шало. Он уедет и снова всё вокруг застынет нелепыми картинками. И облака, и подсолнухи, и яблоня, мебель и одежда, даже еда — всё будет вырезанным из плотного картона, без вкуса и запаха. Всё словно расплющится колёсами поезда, из трёхмерного станет плоским.
Во мне взрывались мысли, выбрасывая, как комья земли, обрывки воспоминаний, и оставляя после себя глубокие воронки.
Мать, не отдающая ребёнка… Самоубийца в шахте лифта… Сумасшедший, помнивший материнские губы… Убийца, свернувший ему шею… Преподавательница, говорившая о свободе… Всё это люди, жившие в Таймере по каким-то своим меркам… Часы, снятые женщиной с руки погибшего под колёсами и часы, подаренные нам Дедом… В Таймере никто не встречается дважды, а Шало видел Деда не раз — почему прежде мне это не приходило в голову?! И ещё одна мысль осенила меня…
Вот тут-то я и разбудил Шало.
— Шало! Тебе не надо никуда ехать завтра! Дед! Дед — он жил здесь, понимаешь? Жил! Не уезжал, не менял сектора, не делил свою жизнь на отрезки в 28 дней. Он жил здесь всегда! Понимаешь? И он был двадцать девятым человеком в деревне! Даже в лето наших с тобой каникул…
— Да брось, он был двадцать восьмым, — Шало возражал, но вяло.