Оптимизм друга согрел меня и засыпал я почти счастливым.
— Ты правда врезал мародёрам в Хранилище мёртвых тел?
Соли оказалась жизнерадостной полной девушкой, несколько бледной, с простым открытым лицом и тёплым искренним взглядом. Светлые волосы она заплетала в длинную косу. Её молочно-белые руки витали в воздухе плавно, словно причудливые фигуры из табачного дыма.
— Погоди, — она вышла на минуту и вернулась со склянкой.
— Намажь руку, — велела она, — Я бы этим олухам сама лопатой оплеух отвесила! Они вели себя так, словно со смертью запанибрата!
— Это ещё одна таймеровская черта, — подхватил Шало, — если уж ты с живыми не церемонишься, то трупы точно почестей не достойны. Странно, да? В мире, где не встречаются дважды, ни в ком и никогда не удаётся воспитать понятия о безвозвратной утрате.
— Это как раз не странно, — глухо откликнулась Соли, — иначе этот мир не просуществовал бы и дня: каждый захотел бы кого-то себе вернуть.
— Они растаскивали трупы на сувениры! — продолжил я, не вникая в их философствования, и содрогнулся при воспоминании. — Словно удачно скатались в отпуск и привезли на память занятные безделицы.
— Может быть, я скажу кощунственную вещь, но так они дали покойным ещё несколько смен по 28 дней…
— Что? — я подпрыгнул на стуле. — Я думал, ты первый закричишь, что это ужасно!
— Это ужасно, Пай, не отрицаю, но, если кому-то что-то уже не нужно, почему бы не передать это тому, кто нуждается. Польза, пусть даже извлечённая варварским способом, лучше забвения. У живых мы можем перенимать опыт, знания, настроения, теплоту, любовь, наконец! У мёртвых иные дары. Волосы, ногти, ноги — пусть их разбирают те, кому не хватает собственных, руки, у кого они растут не из того места, почки или печень. Сердце, в конце концов, — может, чужое гораздо горячее… А тот, кого разобрали, как ты выражаешься, на сувениры, совершит ещё один виток по Таймеру. Конечно, их уже не запишут в журнал, им не подремонтируют часы, не вызовут для перехода в новый сектор, но всё же это жизнь… И она продолжится. И это замечательно. Я так считаю.
Соли погладила Шало по рыжей шевелюре. Он разгорячился и при этом стиснулся, ужавшись будто втрое. Так случалось всегда, когда он боялся нападок на свои идеи. Нос выточенной остроконечиной торчал посреди лица, а глаза блуждали по щербинам деревянной столешницы и оставшейся после обеда посуде.
Вот тебе и Шало, которого я так мечтал смутить рассказами о неэтичном поведении людей в Хранилище. Никогда не угадаешь, что у этого парня на уме, как извернёт он мысль, как оценит события.
— А вдувать в Хранилище — это как тебе? — выдал я последний, самый вопиющий, козырь.
Шало только пожал плечами:
— Не в моих правилах читать нотации целому миру. Это Таймер. Какие ещё тебе нужны оправдания?
— Пойдёмте-ка лучше на озеро, мальчики! — Соли поднялась из-за стола, проворно собрала посуду, отмахнувшись от полной раковины всё тем же движением-дымом, — потом вымою. Как рука, Пай?
— Давно не чувствовала себя так хорошо.
— Соли знает толк в знахарстве, — похвалил Шало.
Они шли чуть впереди, а я отстал, пиная камешки. Иногда они оглядывались и окликали меня.
Я видел их счастливые спины, тугую струну его поджарой фигуры — будто ножка торшера, увенчанная рыжим плафоном, её упёртую в бок руку и часть живота. Я чувствовал, как они купаются друг в друге, как превращаются друг в друга, как исчезают двое, становясь единым целым.
«Не двое, — поправил я себя, — трое».
И мне отчего-то мнилось, что я мог бы так же идти рядом с Ивис.
Я приуныл.
Всё в Таймере покрыто завесами тайны. 28 дней — что это? Лунный цикл? Или менструальный? Значит ли это, что Таймер придумала женщина? Или мужчина, тоже каким-то образом зависящий от частой смены настроения? Вот уж не хотелось бы думать, что наша жизнь — это промежуток среди чужих гормональных перепадов!
Кто управляет этой махиной? Кто распределяет жильцов по секторам? Кто следит, чтобы люди не встречались дважды и кто дал на это право? Кто позволил нам терять детей, матерей, возлюбленных?
Может, Шало — мой брат? Или — хуже! — Соли его сестра? Так много вопросов и так мало ответов. И так мало тех, кому эти ответы интересны.
— Пай, ты чего отстаёшь? — они позвали меня, но мне не хотелось разъединять их сложившийся, замкнувшийся друг на друге мир. Шало срывал одуванчики, сдувал лёгкие зонтики семян, и они запутывались в светло-русых волосах Соли, оседали в переплетённых в косичку прядях или летели прямо в лицо, и она хохотала.
«Ты — одуванчик, придёт время, и ты найдёшь заветное местечко»…
«Нет, — мелькнула в голове жестокая мысль, — это не может быть надолго! Только не здесь, не в Таймере. Тут всё — на 28 дней. Хорошо! Хорошо! Пусть эти двое сошлись и пробыли вместе дольше, но скоро всё рухнет, сломается, а точнее — придёт в норму, станет понятным и логичным. Таймеровским!»
Чтобы избавиться от мрачных пророчеств, я догнал друзей и обхватил их сзади за плечи. Я сжимал себя между ними крепко, как только мог, чтобы не разлететься на куски от зависти.